Я вышел на участок за домом. Нашел лопату. Начал копать. Я радовался, что ночь выдалась пасмурная. Ни луна, ни звезды не освещали мое ужасное занятие. Я копал и копал, поддерживая себя мыслями о сыне. Когда яма стала достаточно большой, я взял персидский ковер и вытащил тело Фурнье наружу. Перед этим я обшарил его карманы. В бумажнике было больше ста франков.
Потом я свалил тело в могилу. Прикрыл его ковром и засыпал землей. Собрал камни, гальку и упавшие ветки и разложил их поверх свежего слоя земли.
Затем я вернулся в дом. Смыл кровь с пола и стен.
Помыл руки и вымыл раковину. Потом я прошел по дому в поисках денег. Мне казалось, что у парочки жуликов не было времени забрать их. Я обыскал все ящики комодов. Посмотрел в шкафах и под кроватью. Разрезал матрас. Обыскал кухонные шкафы. Сбил стаканы и изящный фарфор на пол. Отодвинул плиту и ледник подальше от стен. Топал по половицам. Но ни одна не подалась.
Потом я опять вышел на улицу. Я подумал, что негодяи, возможно, закопали деньги, и снова схватил лопату. Но где копать? Я понятия не имел. Опустившись на холодную землю, я закрыл лицо руками. Тело было истощено и измучено.
В моем сознании возникло лицо Симоны. Я слышал, как она звала меня по имени. Но это звучало скорее жалостливо, чем успокаивающе.
Потом я обыскал студию Шодрона. В ящике под столом были только краски. В единственном шкафчике тоже ничего важного. Я обследовал половицы в студии. Ничего не нашел.
Потом я стал рассматривать его подделки. Голландский натюрморт. Английский пейзаж. Средневековая Мадонна с младенцем. Шодрон великолепно умел старить краски, чтобы они потрескались. В любом другом месте я бы поклялся, что это подлинники. Я снял законченную «Мону Лизу» с мольберта. Мистический ландшафт. Нежная краска плоти. Красиво очерченные руки Лизы дель Джиокондо. Я поискал под ними инициалы. Там их не было. Шодрон еще не успел их нанести. Если только это не оригинал!
Я перевернул картину. Осмотрел пятна и отметины, а также штамп Лувра. Но я уже видел раньше, как Шодрон копирует эти детали, и они ничего не доказывали. Я понюхал поверхность. Но в студии так пахло маслом и скипидаром, что этот запах перебивал все остальные. Я мог бы проверить картину скипидаром, но меня больше не волновало, настоящая она или нет. В моем сознании возникла идея, новый план. Такой культурный человек, как Фурнье, попался на подделку. Найдутся и другие. А может быть, это и есть подлинная «Мона Лиза».
Возможно, это одна из подделок Шодрона. Для меня это уже не имело значения.
Я обернул картину тканью и перевязал шпагатом. Еще раз обдумал свой план. Я собирался сказать возможному покупателю, что отдал в Лувр подделку. Ведь так оно и вышло! А оригинал, мол, спрятал и забрал после освобождения из тюрьмы. И теперь хочу его продать.
Это звучало правдоподобно. И даже могло оказаться правдой. Во мне крепла уверенность, что я смогу осуществить этот план.
Ведь я следил за курьерами, которые шли из студии Шодрона к коллекционерам и перекупщикам произведений искусства. Я мог бы теперь пойти к этим покупателям. Сказать им, что картины, которые они купили, были поддельными. А та, которая у меня – настоящая. Возможно, я бы даже не солгал при этом. Ведь я уже выполнил невыполнимую задачу – украл самую знаменитую картину в мире. Из самого известного музея в мире.
Продать ее не должно было составить труда.
Я нашел в шкафу в спальне подходящую одежду и переоделся.
Поискал свой дневник. Потом вспомнил, что Вальфьерно и Шодрон забрали его.
Затем я сжег свою окровавленную одежду. Развеял пепел. Приготовился уходить.
Но подделки Шодрона жгли мое сознание. Они отравляли мне душу. Я хотел избавить мир от этих подделок. Эти мерзкие фальшивые красавицы!
Я сорвал наполовину законченную «Мону Лизу» с мольберта и пробил ее ногой. Схватил голландский натюрморт и сделал то же самое. Сорвал английский пейзаж с гвоздя. Несколько мгновений я изучал мастерскую руку фальсификатора, потом стал кромсать мастихином холст, пока он не превратился в свисающие с подрамника ошметки. «Мадонну с младенцем» я швырнул на пол и растоптал. Дерево раскололось у меня под ногами. Затем я отступил назад, осматривая разрушения. Вытащил из кармана банку «Ла Паса», свернул сигарету. Закурил.
Помахав спичкой, чтобы погасить ее, я бросил огарок на пол и повернулся, чтобы уйти. Но тут я заметил маленький красный огонек. Моя спичка не погасла, а подпалила кучу промасленных тряпок. Я наступил на разгоравшееся пламя ботинком. Но искры из-под ноги брызнули и рассыпались в разные стороны. Языки пламени метнулись к столу с палитрами Шодрона. К бутылкам с маслом. К открытой банке скипидара. Я попытался погасить пламя руками. Обжег ладони и отступил назад. Я завороженно смотрел, как колышется и кружится пламя. Как легко было бы лечь и позволить огню забрать меня. Присоединиться к Симоне. Я вдохнул ядовитый дым.
Почувствовал, как у меня перехватило дыхание.
Но тут образ моего младенца-сына, твой образ, Симон, вспыхнул в моем сознании ярче любого огня. Я понял, что должен жить. Я бросился прочь из студии, через парадную дверь, на улицу.
Вдохнул холодный ночной воздух.
У меня в кармане были наличные, которые я нашел у Фурнье. Я положил картину на заднее сиденье «берлие», на котором приехал банкир. Теперь я был готов.
Мои руки дрожали, но я смог завести машину. Я мало водил в своей жизни, но имел дело с техникой и быстро разобрался, что к чему. Когда я вывел «берлие» на главную дорогу, в зеркале отразилось извивающееся красное пламя. Треск горящего дерева был слышен сквозь шум двигателя. Но я не оглядывался назад.
Я не сводил глаз с дороги и взял направление на север, в сторону Парижа. В голове была одна-единственная мысль: продать картину и вернуть тебя.
Через несколько недель я это сделал. Я продал картину!
Я не говорил, что продаю подлинную «Мону Лизу». Мне и не потребовалось это говорить. Тот факт, что я был вором, укравшим ее из Лувра, был более чем достаточным доказательством.
Продажа состоялась заглазно. Я не встречался с покупателями. Они согласились с моей ценой в пятьсот тысяч франков, и мне этого было достаточно.
Затем я снова повел «берлие» по проселкам. Твоя бабушка в это время жила в маленьком доме в Тулузе. Мы с Симоной, твоей матерью, когда-то ездили туда. Потребовалось два дня, чтобы добраться из Парижа до окраины Тулузы, и когда я приехал, было уже поздно. Я снял номер в гостинице. Поужинал в одиночестве. Ни с кем не разговаривал.
В ту ночь мне приснилось, что мы с Симоной живем в великолепной квартире с тобой, нашим любимым сыном. Мы были известными художниками, критики нас заметили и одобрили.
Я проснулся со слезами на глазах. Но я был счастлив. Я верил, что этот сон был предзнаменованием того, что я верну тебя.
Утром я, не торопясь, собрался. Умылся, тщательно побрился. Подстриг усы. Аккуратно уложил волосы на пробор. Надел новую одежду и обувь, купленные в Париже. Мне хотелось выглядеть как можно лучше, нужно было казаться преуспевающим. Я оторвал подкладку от своего старого пальто, где прятал франки. Аккуратно уложил их в пояс с деньгами и обернул его вокруг талии. Сверху надел объемистый шерстяной жилет и застегнул до самого верха.
Ведя машину по узким местным дорогам, я думал о Симоне.
Вспоминал наш единственный визит сюда несколько лет назад. Это был прекрасный летний день. Симона вся так и сияла в своем белом платье, с распущенными светлыми волосами.
Дом ее матери был все таким же, каким он мне запомнился. Крошечный каменный коттедж с выцветшими желтыми ставнями. Я остановил «берлие».
Твоя бабушка вышла и встала на крыльце. На руках она держала малыша, завернутого в одеяло. Казалось, что она меня не узнает. Возможно, ее слепило яркое зимнее солнце, или она была ослеплена дорогой машиной и модной новой одеждой. Потом она узнала меня. Ее лицо ожесточилось. Она спросила, что мне нужно. Я сказал, что просто хочу поговорить. Попросил пустить меня в дом. Я старался, чтобы мой голос звучал спокойно и мягко.
Она долго оценивающе глядела на меня. Шикарная машина. Дорогая одежда. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она согласилась.
В доме было грязно и людно. Кроватка занимала половину гостиной.
На спинках стульев висели мокрые подгузники.
Я спросил, могу ли я взглянуть на тебя.
Маргарита поколебалась, затем откинула одеяло, и я увидел твои прекрасные золотистые волосы, длинные ресницы и глаза такого же цвета, как у твоей матери. Мое сердце наполнилось любовью и печалью.
Я сказал твоей бабушке, что заработал много денег. Она ничего не ответила. Но я заметил, что ее лицо слегка смягчилось, в нем мелькнуло любопытство.
Я спросил, могу ли я тебя подержать.
Еще немного помедлив, она подала мне тебя. Ты уткнулся головой мне в шею. Я никогда не испытывал такой радости. Слезы навернулись мне на глаза.
Маргарита опустилась на стул у кухонного стола. Она казалась старой и уставшей.
Я спросил ее, как она тебя назвала. Она сказала «Симон», и я повторял шепотом это имя, касаясь губами твоей щеки. Симон. Симон.
Я спросил Маргариту, ненавидит ли она меня по-прежнему. Она сказала, что слишком стара для ненависти. И слишком устала.
Потом мы сидели за кухонным столом, пили кофе и разговаривали. Я сказал ей, что добился большого успеха в Париже, продавая картины. Мои собственные картины. Я не был уверен, что Маргарита поверила в мою ложь. Но она ничего не сказала. Я видел, что она нуждается в моей помощи. Что она хочет мне верить.
Я помог ей убрать со стола. Подбросил поленьев в огонь. Маргарита приготовила гороховое пюре, и я покормил им тебя. Когда ты заплакал, я ходил, укачивая тебя, пока ты не заснул. Потом я уложил тебя в кроватку.