— А Алина? У нее были серьезные романы до встречи с вами?
— Юрий Викторович, я ведь уже предупреждал вас: я знал Алину лучше других, но все равно недостаточно. Она говорила, что серьезных длительных романов у нее не было, хотя мужчины, конечно же, были, она этого и не скрывала. Но повторяю — это она говорила. Как было на самом деле — я не знаю. Я не особенно в это вникал, потому что это ведь не имело никакого значения. За четыре года она не дала мне ни одного повода для ревности. Ни одного.
— Какая она была? Добрая, злая, мягкая, жестокая? Лживая, искренняя? Расскажите мне о ней побольше, Андрей Львович.
Смулов отвернулся к окну, и по тому, как напряглись мышцы на его шее, Коротков понял, что режиссер пытается справиться со слезами.
— Мне трудно говорить об этом, — начал он наконец каким-то сдавленным голосом. — Знаете, так бывает, когда понимаешь, что человек, которого ты любишь, сделал что-то недостойное, а ты ничего не можешь с собой поделать и продолжаешь его любить. Впрочем, лучше Соммерсета Моэма об этом все равно никто не написал еще. Помните «Бремя страстей человеческих»? Только, ради бога, не поймите меня буквально, в том смысле, что Алина была тупой безнравственной шлюхой. Ни в коем случае! Нет и нет! Она была… Как бы это сказать… Эмоционально тупой, что ли. Есть, кажется, в психиатрии такой термин — эмоциональная тупость. Нравственная глухота. Вот один только пример. Как-то меня скрутило, тоска такая навалилась, хоть плачь — хоть вешайся. И мне так необходимо было услышать от Алины какие-то теплые, нежные слова… Время — первый час ночи, я сижу в своей квартире сам не свой, мечусь, как волк в клетке, тоска меня душит. Звоню Алине, спрашиваю: «Лина, ты меня любишь?» Да мне всего-то и нужно было, что услышать от нее: «Конечно, милый, я очень тебя люблю. Очень люблю». Вот и все. Меня бы сразу отпустило.
— А что Алина вам сказала?
— А она сказала: «Совсем обалдел со своими глупостями? Я сплю уже». И трубку повесила. И ведь она так сказала не потому, что не любила меня, просто ей такие переживания были недоступны. Она не умела их слышать и понимать. А мне так больно стало тогда… Ведь понимаете, я все ее недостатки видел, я же не слепой, не юный глупый влюбленный, а все равно любил ее. Чем больше видел — тем сильнее любил.
— Андрей Львович, а, кроме вас, ее недостатки вообще видел кто-нибудь? Или вы были единственным, к кому Алина поворачивалась негативными сторонами?
— Ну что вы, Юрий Викторович, конечно, я не был единственным. В Алине, знаете ли, была одна особенность. Она очень плохо говорила. Речь монотонная, невыразительная. Для меня-то это никакого значения не имело, я любил ее такой, какая она есть, и меня ее полудетская речь даже трогала, умиляла как-то. Но из-за этого неумения говорить, излагать свою точку зрения, настаивать на своем, ссориться, скандалить, доказывать, требовать Алина и производила на окружающих впечатление мямли, бесхарактерной и безответной дурочки. А на самом деле она вовсе не была бесхарактерной и безответной, просто эти черты никогда не проявлялись в вербальной форме.
— А в чем же они проявлялись? — заинтересовался Коротков.
— В поступках, Юрий Викторович, в поступках. Это для многих было неожиданным. Именно поэтому, как я подозреваю, у Алины было столько врагов. Именно поэтому ее так ненавидели многие.
Коротков сделал «стойку», как охотничий пес. Неужели ему удалось нащупать что-то важное? Мотив ненависти и враждебности пока просматривался только у Семенцовой и Мазуркевич. Но это и все. А Смулов говорит — многие…
— Люди не любят чувствовать себя обманутыми, это одна из основных истин. Обманутый чувствует себя униженным, потому что обманщик оказался умнее и хитрее, а человек, нормальный человек, не любит убеждаться в том, что он глуп и простодушен. Если с самого начала знать, что, к примеру, Иван Петрович Сидоров — негодяй и подонок, то ты и ведешь себя соответственно, подстраховываешься, стараешься поменьше с ним общаться, а когда он все-таки делает тебе подлянку, вздыхаешь, мол, чего еще от него ждать-то. А вот с такими, как Алина, все иначе. Ее держат за мягкотелую безмозглую дурочку, а когда эта дурочка выкидывает фортель, ты чувствуешь, что тебя ловко провели. Ну, есть у нас на киностудии парочка известных сплетниц, и все, что от них исходит, принято делить на семнадцать или на сорок пять, они вечно все преувеличивают, придумывают детали на ходу. К их рассказам вообще никто всерьез не относится. Сказали — ну и сказали, даже не обижается никто, хотя сплетни бывают ох какие гнусные. А уж если Алина про кого-то что-то нелестное скажет — это уже удар ниже пояса. Надо же, гадюка, змея подколодная, молчальница, слова из нее не выдавишь — и на тебе. И это при том, что Алина может сказать чистую правду, пусть неприятную, но правду, а вовсе не сплетню.
— Пример можете привести, Андрей Львович? Кого Алина таким образом обидела, настроила против себя?
— Самый свежий пример — Харитонов. Впрочем, о нем вы, наверное, уже знаете. Вы бы слышали, как он удивился, когда я ему позвонил по просьбе Алины. То есть такое было искреннее удивление, словно ему инопланетянин позвонил. Он-то, когда у нее деньги брал, наверняка рассчитывал, что она постесняется напоминать и будет терпеть и ждать. Она, кстати, действительно стеснялась. Понимала, что все равно ничего строгого и жесткого сказать не сможет, будет слова жевать и извиняться за настойчивость… Удивительное в ней было сочетание внутренней холодности и жесткости и внешней мягкости, вялости какой-то, даже, пожалуй, неуверенности. Еще пример: недавно у меня «пробовалась» Зоя Семенцова, роль крошечная, эпизодик, но все-таки. В общем, показала она себя плохо, но знаете, мы все Зою жалеем, она перенесла такую трагедию… Вам рассказывали?
— Да-да, я в курсе. Продолжайте, пожалуйста.
— В общем, я решил Зою взять на этот эпизод. Из жалости. И потом, если вы в курсе истории с «Трубадуром», то, наверное, понимаете: у меня постоянное чувство неловкости перед Зоей. Никакой моей вины тут нет, я даже вообще в «Сириусе» еще не работал, когда это случилось, но раз я люблю Алину, то я вроде как делю с ней все, в том числе и неприязнь, которую к ней испытывают другие люди. Не знаю, понятно ли вам… Короче говоря, я знал, что Алина отобрала у Зои роль, и как близкий друг Алины чувствовал себя ответственным за отношения с Семенцовой. Хотел их сгладить… А Алина взвилась. Нет и все, категорически! Дескать, там, где речь идет об искусстве и большом успехе, не должно быть места никчемной жалости. Зоя — спившаяся, потерявшая человеческий облик сумасшедшая, ну и все в таком же роде. Господи, как она кричала! И конечно, стала всем рассказывать, что я беру Зою на эпизод из жалости, потому что пробы откровенно плохие, и Зоя загубит работу… Ну и так далее. Все, что Алина говорила, было чистой правдой. И пробы плохие. И брал я Семенцову из жалости. И спившаяся она, страшная и старая. Но зачем же было всем это рассказывать? И Зоя, конечно, узнала. Некрасиво вышло.
— Как давно это случилось?
— На прошлой неделе. Совсем недавно. Зоя впала в такую ярость! Припомнила, конечно, что Алина отняла у нее Азучену — ее последний шанс сделать роль второго плана. В общем…
Смулов как-то неловко махнул рукой с зажатой в пальцах сигаретой, от резкого движения столбик пепла сломался и упал на ковер, но режиссер, казалось, даже не заметил этого, погруженный в свои переживания.
— Зато в истории с Ксенией Алина вся как на ладони. Весь ее характер виден. Вам уже рассказали?
— Да, мне говорили, что Ксения Мазуркевич грубо оскорбила Алину на людях. Но что было дальше, я не знаю.
— В том-то и дело, что ничего не было. Алина даже не попыталась ей ответить, не остановила ее, не пресекла эту гадость. Молча выслушала, стоя за спиной у Ксении. Та, кстати, даже не подозревала, что Алина ее слышит, пьяная была, как всегда, и выступала на публику. Так вот, Алина дослушала тираду до конца и ушла, не сказав ни слова. Народ тут же, конечно, заволновался. Ксении объяснили, что та говорила слишком громко и Алина ее слышала. Ну, с нее-то как с гуся вода, ей всю жизнь все с рук сходило, весь «Сириус» ее дружно покрывал. Она и осталась в убеждении, что никто и на этот раз ее не тронет, хотя говорила она такую мерзость, что уши вяли слушать. А Алина на следующий же день занялась поисками телефона Козырева, отца Ксении. Понимаете? О похождениях жены президента знали все, ее сто раз видели в самых пикантных ситуациях, но все мы молчали, потому что реноме Ксении — это наша работа и наши деньги. А вот Алина решилась. Представляете? Не ответила Ксении при всех, не устроила скандал, этого она совсем не умела, я вам уже говорил. А спокойно на следующий день начала действовать исподтишка. Алину можно понять, оскорбление было очень грубым, непростительно грубым, а она теперь — звезда, что ей деньги Мазуркевича. Она и без них проживет, ее вон уже Рудин пасет, проходу не дает, миллионные контракты предлагает.
— Но как же так, Андрей Львович, — удивился Коротков. — Ведь деньги Мазуркевича — это и ваша работа, а не только работа для Алины. Пусть она от этих денег уже не зависит, но вы-то! Что же, она о вас совсем не подумала? Ей безразлично, что вы не сможете снимать свои фильмы?
— Ну что вы. — Смулов слабо улыбнулся, впервые за все время, что Коротков беседовал с ним. — Конечно же, ей это не могло быть безразлично. Я просто не стал акцентировать это, мне, право, неловко… Я ведь тоже звезда. И даже в известном смысле больше звезда, чем Алина. Потому что «Извечный страх» прославил ее впервые, а меня — во второй раз. Я уже был однажды звездой, после моего первого фильма, правда, это было больше десяти лет назад, но меня еще помнят, особенно поклонники жанра. И люди Рудина из концерна РУНИКО стали предлагать мне контракты даже раньше, чем Алине. Так что, даже если Мазуркевич потеряет источники дохода, я без работы не останусь.
— Я могу узнать, почему вы все-таки остались в «Сириусе»? Почему не ушли к Рудину?