Так, что еще? Записи, которые дал ей, Насте, Леонид Сергеевич Дегтярь, со всей очевидностью показывали, что Алину Вазнис очень занимали две вещи: проблема вины и проблема мести. Не любовь, не ревность, не предательство. А только вина и месть. Может быть, нужно поискать здесь?
— Иван Алексеевич, а вы злопамятны? — внезапно спросила она сидевшего рядом генерала.
— Откуда такой вопрос? — удивился тот.
— Ну а все-таки, — настаивала Настя.
— Да нет, пожалуй, не особенно. То есть на память я не жалуюсь, обиды не забываю, но запал посчитаться с обидчиком проходит быстро. У меня, Настенька, слишком много ежедневных проблем и забот, чтобы отвлекаться на эмоции. Голова все время занята чем-то.
— А если чувствуете себя в чем-то виноватым, вас это долго потом мучает?
— Не знаю, не пробовал, — улыбнулся Заточный. — У меня правило: провинился — немедленно признайся, извинись, загладь вину, если можешь. А такого, чтобы сделать что-то плохое и потом жить с этим, — нет, не приходилось. Наверное, для меня осознание собственной вины совершенно непереносимо, поэтому я сразу же принимаю меры. Вы, Настенька, занялись изучением моей личности? Или это по работе?
— По работе. У меня потерпевшая какая-то скрытная, никто о ней толком ничего не знает, близких подруг не было. Или были, но она их почему-то тщательно прятала. Вот пытаюсь разобраться…
— Может быть, у нее криминальное прошлое? — предположил Заточный.
— Да нет, не похоже. Школа, потом ВГИК, актриса. Откуда взяться криминалу-то? Кстати, Иван Алексеевич, хотела у вас спросить: вы случайно не знакомы со Стасовым?
— С Владиславом-то? Который недавно на пенсию ушел?
— С ним.
— Знаком. Хороший мужик. А что, столкнулись?
— Угу, — кивнула она. — Он теперь начальник службы безопасности в киноконцерне «Сириус», где и работала моя потерпевшая.
— Ну, считайте, что вам повезло. Влад — толковый парень и очень приличный во всех отношениях.
— А поподробнее?
— Не пойдет, — засмеялся генерал. — Сплетнями не занимаюсь. У вас должно быть собственное мнение. Я могу оценивать его только как профессионала, а уж какой он человек — сами разбирайтесь.
— Вредный вы, да?
— Принципиальный.
— Между прочим, ваш приличный во всех отношениях Влад пытался выяснить у меня, не являюсь ли я вашей любовницей.
— Ну и что? Выяснил?
— По-моему, он мне не поверил. Хотя я ему все честно объяснила.
— Да оставьте вы эти глупости, Настенька. Вы — здравый человек, умеете логично мыслить, вы же не можете не понимать, что в это все равно никто не поверит. Не унижайтесь, не объясняйте вы никому ничего, бессмысленно это.
— А репутация?
— Чья? Ваша?
— Да моя-то — черт с ней, кому я нужна. Я о вашей репутации говорю.
— А мне это не вредит. — Заточный улыбнулся своей знаменитой солнечной улыбкой, отчего его желтые тигриные глаза вмиг превратились в два теплых солнышка, осветивших и его сухое скуластое лицо, и, казалось, все пространство вокруг него. — Сколько я в милиции служу, столько за мной какой-нибудь шлейф тянется. То жены замминистров, то известные актрисы, то дамы, занимающиеся политикой, — кого только мне в любовницы не навязывали. А я, вместо того чтобы отбрыкиваться и с пеной у рта доказывать свою нравственную чистоту, просто не обращаю внимания, не спорю, а потом извлекаю из этого пользу. Советую вам поступать так же.
— Господи, да какую же пользу вам может принести слух, что я ваша любовница?
— У-у, еще какую. Например, о том, что мы с вами по воскресеньям гуляем в этом парке, знает уйма народу. И не только те, кто работает в нашем министерстве или у вас на Петровке. И если я назначаю конфиденциальную встречу с доверенным человеком на утро воскресенья где-нибудь поблизости, то те, кому небезразличны мои передвижения и контакты, относятся к этому совершенно спокойно. Заточный в воскресенье с утра пораньше вышел из дома и отправился в парк? Да это же он со своей бабой гулять пошел, ничего интересного, можно не напрягаться. А тут-то как раз самое интересное и происходит. Понятно?
— Значит, вы мной прикрываетесь?
— А как же. И вы мной прикрывайтесь, кто вам мешает? Вот ваш муж, например, знает о наших прогулках?
— Конечно. И даже поощряет. Он считает, что я совсем не бываю на воздухе, и очень доволен, что хотя бы два раза в месяц я по два часа гуляю.
— Ну вот видите. Поэтому, если вы решите ему изменить, у вас будут совершенно законные два часа по воскресеньям. И никаких подозрений. Скажете ему, что мы с вами решили гулять каждую неделю.
— Я подумаю, — серьезно ответила Настя. — Мне это как-то в голову не приходило.
— А это потому, что вы замужем недавно, у вас стаж еще небольшой. Вы небось привыкли распоряжаться своим временем, как вам самой удобно, в таких маленьких хитростях надобности не было. Со временем оцените мои советы, когда муж начнет вам надоедать.
— Пап, — раздался голос Максима. — Я уже четыре серии отмахал, может, хватит на сегодня?
— Нет, сынок. Не ленись, работай как следует.
— Я устал.
— Ну отдохни. Походи, разомнись, попрыгай. И потом — последнюю двадцаточку.
Настя сочувственно посмотрела на Максима. Хорошо, что во времена ее юности девушек в школу милиции еще не принимали и она училась в университете. Ей бы эти чертовы нормы физподготовки сдать наверняка не удалось.
Стасов
Зою Семенцову он знал в лицо, но домой к ней попал впервые. Пришел — и удивился, до какой степени обстановка в ее квартире не соответствовала тому впечатлению, которое производила на окружающих сама Зоя. Просто поразительно, насколько эта рано постаревшая женщина сумела создать в своем жилище антураж настоящей кинодивы. Несколько букетов с живыми цветами, по стенам — огромные фотографии самой Семенцовой в разных ролях, относящиеся ко временам ее молодости и активной актерской деятельности. Кругом — чистота и идеальный порядок, на столике между тремя креслами — оригинальная пепельница и две початые бутылки с французским коньяком и ирландским молочным ликером. Трудно было поверить, что здесь живет та самая Зоя, которую на студии видели растрепанную, с глубокими морщинами, одетую в какие-то немыслимые тряпки с чудовищным сочетанием цветов и фасонов. Принимая у себя дома начальника службы безопасности, она была сама любезность и светскость.
— Зоя Игнатьевна, — начал Стасов осторожно, пытаясь срочно выработать новую тактику беседы, отличную от той, которой он вооружился, полагая, что разговаривать придется с опустившейся несчастной пропойцей. — Не могли бы вы припомнить в деталях пятницу, 15 сентября.
— Зачем? — высокомерно спросила Семенцова, усаживаясь в кресло и закидывая ногу на ногу.
Стасов почувствовал неловкость и острую жалость к этой женщине. Густо накрашенные ресницы и щедро покрытые тенями веки не могли скрыть морщин, на голове был, совершенно очевидно, парик, изображающий пышные белокурые локоны. Жидкая пудра еще больше подчеркивала неровную кожу, а блестящие колготки привлекали внимание к ногам, которыми уже давно пора было перестать гордиться. Когда-то Зоя Семенцова была стройной миниатюрной статуэточкой с точеными ножками и изящными ручками. Теперь же она вся словно усохла, алкоголь и бесчисленные лекарства, которыми ее пичкали наркологи, будто выжгли ее изнутри, оставив пустую обвисшую оболочку. И тот жест, которым она закидывала ногу на ногу, мог бы лет пятнадцать-двадцать назад выглядеть вызывающе сексуальным, а сегодня был смешон и жалок.
— Мы пытаемся установить все передвижения Алины в тот день. Поэтому нам так важно выяснить, кто, где и когда ее видел или хотя бы разговаривал с ней по телефону. Вы могли бы сообщить мне что-нибудь об этом?
— Нет, не могла бы. Я в пятницу Алину не видела.
— Припомните, пожалуйста, Зоя Игнатьевна, может быть, кто-нибудь говорил вам, что видел Алину? Или кто-нибудь ей звонил? Нам важна любая деталь, хотя бы намек на возможный источник информации. Подумайте как следует.
— Выпить хотите? — внезапно спросила она, потянувшись рукой к бутылке с коньяком.
— Нет, благодарю вас.
— А я выпью. — Она вызывающе вскинула голову.
Достав с нижней полки столика рюмку, Семенцова налила себе коньяк и выпила одним глотком.
— Что вы так смотрите? Да, я пью, и по утрам тоже. Но я пью только тогда, когда нет работы. Когда идет съемка — я трезвая. Хоть у кого спросите. Никто Зою Семенцову на съемочной площадке пьяной не видел. А что я делаю у себя дома, никого касаться не должно.
Эффект от рюмки коньяка сказался моментально, и Стасов понял, что Зоя действительно больна. Ее «забирало» сразу же. Впрочем, не исключено, что она начала «принимать внутрь» еще до его прихода, а теперь только добавляла. Щеки ее порозовели под толстым слоем пудры, глаза заблестели.
— Если бы не эта сучка, я бы сейчас вовсю снималась, — заявила она звенящим от возбуждения голосом. — Ей скажите спасибо, что я пью. Это все она… Она…
Зоя снова налила коньяк и залпом выпила.
— Ну, так что вы хотели узнать, Славик?
Стасова покоробила ее фамильярность, но он решил не обращать внимания. Ей хочется чувствовать себя его ровесницей? Пусть. Лишь бы сказала что-нибудь дельное.
— Давайте мы с вами вспомним минувшую пятницу, всю, шаг за шагом. В котором часу вы встали?
— Я встаю очень рано. Я — актриса, рабочая лошадка, а не какое-то там богемное существо, которое до утра веселится и потом до вечера спит.
— Я понял, Зоя Игнатьевна, но все-таки, в котором часу вы встали? — терпеливо повторил Стасов.
— Ну… часов, наверное, в восемь. Нет, в половине восьмого. В восемь я уже была на улице.
— И куда вы ходили?
— Какая разница? Гулять ходила.
«Понятно, — подумал Стасов. — Бегала за бутылкой с утра пораньше».
— Как долго вы гуляли?
— Полчаса примерно.
— Потом вернулись домой?
— Да, домой. Я, видите ли…
Медленно, словно преодолевая какие-то немыслимые препятствия, он двигался по часам и минутам, то и дело возвращаясь назад, что-то уточняя, переспрашивая, подсчитывая временные интервалы. С половины восьмого утра и до половины второго дня все сходилось, как в рекламе банка «Империал», с точностью до минуты. В половине второго Зоя Семенцова появилась в офисе киноконцерна «Сириус» — в уютном особнячке на одной из тихих московских улочек в центре города. Зоя пришла за сценарием фильма, в котором Андрей Смулов собирался снимать ее в маленьком эпизоде. Неделю назад она прошла кинопробы, и ей сказали, что она утверждена на роль. На лестнице она столкнулась с гримером Катей, которую знала много лет.