На этой радостной волне Андрей задумал следующий фильм, «Безумие». Он сам написал сценарий, имея в виду, что главную роль будет играть, конечно же, Алина. Мазуркевич выбил из спонсоров деньги «под двух звезд», Алину и Смулова, обещая, что «Безумие» будет не менее прибыльным, чем «Извечный страх», а может быть, даже более. Съемки были начаты и пошли хорошим темпом, фильм действительно получался великолепным…
Глава 7
Коротков
Он с удивлением вспоминал, как вчера вечером назвал Настю «садюгой» за то, что по ее милости ему придется снова вставать ни свет ни заря. Сегодня он лежал в постели и молил бога о том, чтобы эти самые свет и заря наступили побыстрее.
Когда он вернулся домой вчера вечером, то снова нарвался на скандал. У него не было сил сердиться на жену, потому что Юра прекрасно понимал, как ей трудно. И устает она не меньше, чем он сам. И жизнь в тесной квартирке, пропитанной запахами тяжелого лежачего больного, никак не прибавляла жизнерадостности. Тещу парализовало через год после рождения сынишки, она была еще сравнительно нестарой, сердце у нее работало отменно, и все понимали, что это означает. Юрина жена, конечно, не считала, что муж в чем-то виноват. Кроме одного: она полагала, что Короткову давно уже пора было оставить работу в милиции и уйти в частный бизнес. И сколько Юрий ни объяснял ей, что жизнь и честь дороже, она была непреклонна, апеллировала к примерам знакомых и незнакомых людей и требовала, чтобы муж начал наконец зарабатывать приличные деньги и купил большую квартиру. Сын подрастал, и с каждым днем им становилось все теснее в четырнадцатиметровой комнате, потому что вторую, восьмиметровую, безраздельно занимала мать жены.
Часто после таких скандалов Коротков разворачивался и уезжал ночевать к своему товарищу и коллеге по работе Коле Селуянову, который после развода жил один. Но вчера он пришел очень поздно, и он так устал… Уснуть Юре удалось лишь ненадолго. Часов с четырех утра он тихонько лежал без сна рядом с женой и чувствовал, что даже спящая она источает волны враждебности и недовольства.
Около шести часов выдержка ему изменила, и он осторожно встал, на цыпочках прокрался на кухню, поставил чайник и начал собираться. Уйти скорее отсюда, уж лучше на улице торчать, чем снова вести с утра бесплодные и бессмысленные, на его взгляд, разговоры.
К дому Алины Вазнис Коротков подъехал, когда еще не было семи. Припарковал машину, включил печку, закурил и стал задумчиво смотреть на моросящий снаружи осенний дождь. В тепле ему сразу захотелось спать, и он, чтобы не поддаться искушению, опустил стекло, вытянул руку под дождь и, когда ладонь стала влажной, отер лицо. Стало легче.
В двадцать минут восьмого он заметил медленно бредущую Каменскую. Она шла без зонта, глубоко засунув руки в карманы и низко надвинув широкий капюшон, полностью скрывавший ее лицо. Коротков открыл дверцу со стороны пассажирского места и посигналил.
— Привет, — удивленно поздоровалась Настя. — А я думала, что буду первой. Чего ты так рано? Не спится?
— «Не спится, няня… — весело подтвердил Коротков, — мне так грустно, открой окно и сядь ко мне, поговорим о старине…»
— Ух ты!
Настя откинула капюшон и забралась в машину.
— А некоторые, не будем указывать пальцем, образованность все хочут показать. Как хорошо у тебя, тепло, накурено. Рай.
Она полезла в сумку, вытащила пачку сигарет с ментолом и с наслаждением закурила.
— Опять со своей поцапался? — сочувственно спросила она, выпуская дым.
— Догадалась?
— А то. Тебе Стасов звонил в половине седьмого, а тебя уж и след простыл.
— А что Стасов хотел? Мы с ним вчера расстались в двенадцатом часу, вроде все обсудили.
— У нас троих сегодня ночью дружно сделалась бессонница. Стасов откопал какого-то Павла Шалиско, который на протяжении многих лет преследовал Алину, причем, судя по всему, безуспешно. Баланс — минус два, плюс один.
— То есть? — нахмурился Юрий.
— Двух дам мы отбросили, зато один мужчина появился. Так что в итоге мы имеем четырех подозреваемых: Харитонов, Имант и Инга Вазнисы и в перспективе — неудачливый поклонник. Голову даю на отсечение, у этого Шалиско тоже не окажется алиби, зато найдутся и мотив, и возможности.
— Да, дела…
Следователь Гмыря появился без двадцати восемь, даже и не думая извиняться за опоздание.
— Пошли, — бросил он сквозь зубы, проходя мимо машины Короткова.
Уже поднимаясь в лифте, он вдруг спросил:
— Понятых будем звать?
— Да зачем, Борис Витальевич? Мы же не улики ищем, а вещь, принадлежавшую потерпевшей. Никакого значения не имеет, где мы найдем дневник, если вообще найдем.
— Ну смотри, — неопределенно хмыкнул Гмыря.
Следователь не был ярым поборником соблюдения буквы закона и, если было можно, сокращал процедурные тонкости до минимума.
В квартире Алины после пребывания работников милиции в субботу никто не прибирался, и сейчас она напоминала разоренное гнездо. Особенно неприятным был вид дивана с очерченным мелом контуром трупа.
— Борис Витальевич, к вам отец погибшей вчера не обращался насчет ключей? — спросил Коротков, тщательно вытирая ноги о коврик в прихожей. — Он хочет вещи забрать и квартирой распорядиться.
— Нет, вчера не обращался. Ну что, как искать будем?
— Разделимся, — предложила Настя. — Две комнаты и кухня, как раз на троих. Потом ванная, туалет и прихожая.
Они искали долго и тщательно, но, к сожалению, безрезультатно. Никаких дневников они не нашли. Кроме дневников, они искали белую трикотажную майку с пуговичками и зеленую пеструю юбку. Майку Настя обнаружила в стиральной машине в куче грязного белья, а длинная свободная юбка из зелено-коричневого шелка висела на крючке на внутренней стороне двери ванной комнаты, там же, где и теплый махровый халат. Таким образом, подозрения в адрес Харитонова делались совсем шаткими. Для того чтобы описать эту одежду, он должен был видеть ее на Алине. Если бы он убил ее, когда она была уже в пеньюаре, и захотел бы «скроить» версию о своем более раннем и предваренном звонком визите, то скорее всего открыл бы платяной шкаф и выбрал для описания то, что в нем висит. Маловероятно, что он полез бы в стиральную машину.
Но дневники… Неужели Настя ошиблась?
— Слушай, а у Смулова ты спрашивала? — тихонько спросил Коротков, стараясь, чтобы следователь не услышал.
— Спрашивала, — вздохнула Настя. — Говорит, что никогда не видел, чтобы Алина вела дневник. Но тут же оговорился, что мог и не знать об этом. Вазнис была до такой степени скрытной, что даже перед ним полностью не раскрывалась.
— Бедняга, — покачал головой Юра. — Тяжело ему с ней было, наверное. И любил ее сильно, и все время чувствовал, что она… чужая, что ли. И мачеха про нее так говорит.
— Борис Витальевич, — громко позвала Настя, — я возьму кассеты, ладно?
— Зачем тебе? — отозвался Гмыря, оглядывая полки встроенного шкафа в прихожей.
— На них фильмы Смулова, в том числе те, в которых снималась Алина. Попробую посмотреть, вдруг что в голову придет.
— Да что тебе может в голову прийти от этих фильмов! — насмешливо отозвался следователь. — Глупость всякая.
— Так я возьму?
— Бери, бери, только потом отдай Смулову или родственникам Вазнис. Эта семейка за пустую банку удавится.
— Вы тоже заметили? — подал голос Коротков.
— А как же. У них на лицах все написано, только слепой не увидит. Когда я в первый раз старого Вазниса допрашивал, это еще в субботу было, так он меня не про убитую дочку спрашивал, а про то, когда можно будет в права наследования вступить. Все интересовался, не прописан ли у Алины еще кто-нибудь, кто помешает ему распорядиться квартирой. А впрочем, грех его судить, он на свою зарплату троих детей поднял, нищеты хлебнул, наверное, досыта. Ну что, дети мои, завершаем? Факир был пьян, и фокус не удался?
Коротков с облегчением перевел дыхание. Следователь не сердился за то, что его подняли в такую рань, а оказалось — напрасно. Борис Витальевич в свои сорок шесть лет оставался мужиком незанудливым, обладал неплохим чувством юмора и очень хорошо помнил те годы, когда сам работал в уголовном розыске. Семи пядей во лбу он, вообще-то, не был, но зато сыщикам работалось с ним легко. В этом смысле Гмыря был полной противоположностью старшему следователю прокуратуры Ольшанскому, с которым больше всего нравилось работать Насте. У Ольшанского характер был невыносимым, оперативники и эксперты боялись его и тихо ненавидели, хотя и признавали его высокий профессионализм. Но зато Ольшанский был человеком, во-первых, умным, во-вторых, мужественным. Хотя эти качества достаточно успешно скрывались за его внешностью неухоженного растяпы. Эх, был бы сейчас на месте Гмыри Ольшанский, подумал Коротков, он бы мертвой хваткой вцепился в Аськину идею о том, что у такого замкнутого и одинокого человека, как Алина Вазнис, обязательно должна была быть какая-то отдушина, будь то дневник или тщательно скрываемая приятельница. Или не менее тщательно скрываемый любовник. Но то — Ольшанский, а то — Гмыря. Гмыря не верит в психологические построения, ему нужны факты: свидетельские показания, вещи, документы, следы. То, что можно увидеть и услышать, пощупать и зафиксировать. А вовсе не что-то эфемерное и бездоказательное.
— У нас еще один фигурант появился, Борис Витальевич, — сказала Настя, натягивая куртку и засовывая в огромную спортивную сумку добрый десяток видеокассет. — Если вы не очень торопитесь, то…
— Очень тороплюсь. — Гмыря посмотрел на часы. — У меня на десять тридцать люди вызваны. А ты чего хотела-то?
— Думала, вы с нами подъедете к нему, если, конечно, он не в бегах.
— И не проси, времени в обрез. Давайте-ка сами, я потом подключусь, если нужно будет.
— Тогда подождите еще две минутки, я позвоню.
Она сняла трубку висевшего на стене телефона.
— Коля? Это я. Что с Шалиско?.. Давай, я запомню… Так… Так… Это где? На Сретенке?.. Далеко от метро?.. Ага, ладно, спасибо. Тебе Коротков не нужен случайно? А то он здесь рядом стоит… Даю.