– Прости, матушка.
В ответ раздался ехидный смешок.
– Ты офибся, Белый Ворон, – повторила она в который раз с прошлого заката. – Ты наруфил договор.
– Я хотел узнать правду…
– Ты проявил слабость, когда долфен быть рефителен. И за это пострадали остальные. Форонят угнали.
– Я всё исправлю. Только…
Что готовила матушка для госпожи? Белый всегда считал, что после своей смерти матушка назначит его главным из Воронов. Он был её любимым сыном, он родился мёртвым, именно его благословила госпожа. Но теперь…
– Что будет с нами? Если госпожа возродится…
– Сависит от тебя, – обрезала сердито старуха. – Я щитала, ты лусфе справифься. А ты…
– Кто станет главным из Воронов? Галка мертва, Грач предал нас ради чародеев Совиной башни…
– С Грасом я сама расберусь. Не лесь.
Он отпустил лопату, переступил могилу и оказался рядом с матушкой.
– Я твой лучший сын. Я всегда оставался верен. Я…
– Ты, ты… – из огромного рта вырвался квакающий смех. – Ты окасался слабее. Ты расосаровал меня.
– Матушка…
Вскинув руку, она без слов велела ему замолчать. Тяжело, медленно она наклонилась, зачерпнула горсть земли и бросила в могилу.
– Сакансивай.
Поправив череп на ветвях, она пошла вниз по тропе.
Там, у самой реки, в зарослях, куда тяжело было пробраться случайно, не зная дороги, ещё в детстве была прорыта землянка. Её построили три немых мужика. Только когда матушка принимала у них работу, и после, когда Белый и Грач закапывали их тела под входом в землянку, Войчех понял, что немыми они были не от рождения.
Теперь, когда избы не осталось, матушка укрылась в землянке. Туда же отнесли мальчишку. Буривоя не спешили убивать. Матушка тоже ждала чего-то, тянула.
Белый вонзил лопату в землю и подошёл к останкам избы. Под чудом уцелевшей крышей хлева лежал связанный Вадзим. В стороне тихо сопела во сне корова.
– Лежишь? – Белый скривился от одного вида гусляра. – Лежи. Матушка решит, что с тобой делать.
– Белый…
– Не говори со мной. Сказать тебе нечего.
– Ты и сам не хотел её убивать. Мы нарушили правила. Нельзя общаться с жертвой, а мы к ней привязались…
Если бы лопата по-прежнему оставалась у него в руках, так он сломал бы шею Вадзиму.
– Я ни к кому не привязываюсь, – прорычал он.
Безмозглому пропойце хватило мозгов не спорить. Белый собрался уходить, когда тот позвал его:
– Дай воды… прошу.
– Мертвецам незачем пить. А ты скоро сдохнешь, – он развернулся, сделал шаг, и снова его остановили.
– А ты? – бросил ему вслед Вадзим. – Что будет с тобой? Я слышал ваш разговор. Белый, ты был прав. Это неспроста, Воронов и вправду хотят стравить. Только это не враги, а старуха. Она сбрендила, Белый. Она же, получается, принесла Ворону в жертву. И Галку хотела, да не получилось. Кто будет следующий? Ты или Грач? Тот, кто окажется слабее?
Медленно, словно сражаясь с собственным телом, Белый оглянулся на гусляра. Тот лежал мешком, задрав голову, и пытался заглянуть ему в глаза, хотя вряд ли мог разглядеть что-либо при тусклом потустороннем свете, лившемся из глазниц черепа.
– Ты заговариваешь мне зубы. Надеешься, что я тебя спасу?
– Я пытаюсь спасти тебя от тебя самого. Старуха хочет оживить Морену!
– Мы с матушкой служим госпоже…
– Смерти! Смерти! Одно дело выполнять заказы на убийство, другое – пытаться оживить саму смерть. Она и сейчас опасна для всех нас. Но что будет, если она воплотится в Воро́не?
– Я верен своей госпоже…
– А уверен, что оно того стоит? Тебя как барана принесут в жертву.
– Я верен своей госпоже. Она подарила мне жизнь…
– Да ты и вправду баран, – Вадзим в сердцах сплюнул на землю рядом с собой. – Вали! Иди к своей матушке, выполняй все её безумные прихоти. И жди, когда тебя следующим зарежут на могиле Вороны, – кряхтя, он перевернулся на другой бок, и лица его стало не видно. – Вали, говорю же. Меня грохнут, да, но тебя следующим.
– Госпожа любит меня…
– Тупоголовый баран. Заладил…
Спорить не было смысла.
Мертвецкий зелёный свет ударил в лицо. Белый оглянулся на яблоню и прищурился. Череп Ладушки развернулся к нему и наблюдал горящими глазницами.
Какой у него оставался выбор? Белого Ворона связывали клятвы, которых он, быть может, и не желал давать, которые вырвали из него против его воли.
Борясь с самим собой, он достал нож. Вадзим вздрогнул:
– Ты… решил? Точно?.. Слушай, Белый, я же… я не нарочно.
Для такого здорового, сильного мужика гусляр был позорно труслив.
Белый перерезал путы.
– Убирайся подальше, – велел он. – И больше никогда не возвращайся.
Дёрнувшись, Вадзим резко сел и зашипел, пытаясь поднять затёкшие руки. Упираясь ногами, он отполз на заду подальше. Лицо у него было вытянувшееся, бледное, покрывшееся испариной.
– Хоть не обоссался, – усмехнулся Белый. – Уходи. Если госпожа не покарает тебя сама, однажды это придётся сделать мне.
Он поднялся первым, убрал нож и пошёл в сторону яблони, на свет. Ладушка наблюдала за ними. Быть может, она уже обо всём рассказала матушке. Белый не был уверен, на что способны её чары.
– Эй, Бе… Войчех! – окликнул его Вадзим, но Белый не обернулся. – Ты всё-таки… я всегда знал, что в тебе есть что-то человеческое. Спасибо.
Три Холма
На закатной службе в маленькой часовенке пробил колокол. Воронят согнали в угол и заставили молиться. Князь стоял у самого сола, а Велга, сославшись на духоту, осталась у приоткрытой двери. Там же, где стоял дружинник, привёзший её из монастыря в поместье.
Он делал вид, что молился, но сам не сводил глаз с Велги.
– Хотьжер, – улыбнулась она.
– Ты запомнила моё имя, господица? – прошептал он, расплываясь в улыбке.
– Конечно…
Они замолчали, и в молчании их родилось непривычное смущение.
Хотьжер был немногим старше неё. Статный, с тёмными прямыми волосами и тёплыми ореховыми глазами. Он казался бесхитростным, но Велге теперь во всех виделся подвох.
– Значит, – кашлянув, проговорил дружинник, – ты возвращаешься в столицу?
– Не совсем. Князь просил передать тебе это, – украдкой она протянула ему бересту с печатью Белозерских. – Прочитаешь потом.
Она не стала дожидаться окончания службы. Сказавшись больной, можно было прогнать всех холопок и остаться одной. И рано погасить свечи, чтобы никто не беспокоил.
А позже, когда затих весь дворец и заснул даже ворон в клетке, Велга оделась, захватила клетку с птицей и погладила на прощание Мишку. Он сонно лизнул ей ладонь.
– Оставайся здесь. Так будет безопаснее, – попросила она.
Но стоило подойти к порогу, как он метнулся следом.
– Нет, – Велга прикрыла дверь, и он жалобно заскулил. – Тише.
Она заозиралась по сторонам. Чудо, что холопки не остались её сторожить под дверью. Значит, не зря Велга весь вечер просила оставить её в покое.
В клетке, прикрытой платком, завозился ворон. Мишка скулил всё громче, и стоило Велге начать спускаться по ступеням, как щенок перешёл на вой. Она взлетела обратно по лестнице. Пришлось открыть дверь и позволить ему идти следом. Довольно виляя хвостом, Мишка быстро запрыгал вниз по ступенькам.
Хотьжер ждал у конюшни, как и было приказано в письме. Он держал двух запряжённых лошадей.
– Я не понимаю, господица, к чему эта тайна? Князь попросил вывезти тебя тайком, ночью, но…
Никогда прежде Велга не подумала бы, что способна лгать с таким спокойным лицом.
– За мной послали Воронов. Они и сейчас следят за поместьем. Нельзя, чтобы кто-то узнал о моём отъезде. Даже вслух говорить об этом опасно.
Ещё одно письмо с княжеской печатью открыло им ворота. Третье осталось в её спальне. Но вряд ли его нашли бы раньше рассвета. Пока стояла густая летняя ночь и полумесяц блекло сверкал на небосклоне, Велга и Хотьжер неслись верхом на лошадях прочь от поместья князя.
Велга хорошо держалась в седле, её обучали старшие братья. Она не боялась лошадей, гнала быстро, легко, и дорога, вилявшая между холмами, которых было куда больше трёх, уносила их всё дальше по маковым полям.
Вместе с ними летел раскатистый крик ворона, бившегося в клетке. Топот копыт стучал в голове. Ночь была нежной, приветливой, укрывающей Велгу от чужих глаз, но слишком короткой.
К счастью, Хотьжер хорошо знал дорогу до Пясков. От деревни на берегу Модры до убежища Воронов было недалеко. Велга спешилась у перелеска, отдала поводья юноше.
– Жди меня здесь.
– Я не понимаю, господица. Это владения Воронов…
– Их там уже нет, – пожала она плечами с наигранной беззаботностью и, чувствуя, как дрожал голос, старательно улыбнулась. – Лучше места, чтобы спрятаться, не найти. Не переживай, князь всё продумал. Не вздумай нарушить его приказ.
Она оставила Мишку с ним:
– Береги как зеницу ока.
Фырчали лошади ей вслед, и Мишка завывал, умоляя остаться. Велга крепко сжимала клетку в обеих руках. Она никогда никого не убивала, даже птиц. Часто видела, как девки ловко сворачивали курицам головы, и всегда жалела, если заранее не успевала закрыть глаза.
Тропа между деревьями уводила всё дальше, скрывая от Хотьжера и Мишки. Велга шла слепо, едва не врезаясь в стволы. Месяц то и дело скрывался за кронами сосен, и было так темно, что она не могла различить собственных рук.
Она вышла на небольшую поляну, освещённую звёздами и месяцем, когда услышала шорох за спиной. Возмущённо пыхтя, её нагнал Мишка.
Велга недовольно фыркнула и велела ему не приближаться. Удивительно, но щенок послушался.
Вокруг кружила ночь.
Ворон в руках Велги бился, сопротивлялся. И она заплакала, когда замахнулась ножом. Ей стоило быть жестокой. Будь она жестокой, держи клинок хладнокровно и решительно, так удар её вышел бы куда милосерднее.
Будь она смелее, её губы так не дрожали бы, повторяя случайно подслушанное заклятие:
– Тело – земле. Душу – зиме.