СОНЕТ
Дымок рассеялся, и только рокотали
Вагоны – там вдали… Их красная черта
Влилась в холодный мрак, а мы еще стояли,
Склонясь под тяжестью незримого Перста.
Еще глаза, борясь, из мрака вырывали
Мигнувший огонек, – но даль была пуста;
Лишь звезды в высоте роились и дышали
И ночь струила сон, нетленна и проста.
От золотых полей и смуглоликих жен,
Ракит раскидистых и белых колоколен
В какую даль твой лёт грозящий устремлен,
Над брошенной сохой внезапно вставший воин?
И где твоим святым дерзаниям предел,
Когда в грозе, о жнец, как жатва мир поспел?
НА ВОЙНУ. Сонет
Пусть плачут женщины с пустынными глазами
И капли горьких слез срывают рукавом;
Пусть дети побегут за милыми отцами,
Когда пройдут они, суровы, под ружьем;
Громада двинулась. За хмурыми полями
Уж гулко прогремел и раскатился гром;
Над смертной высотой сплетаются крылами
Железные орлы в объятьи мировом.
Смиряясь, подними, о мать, детей на плечи
И пусть безгрешный взор один глядит туда,
Где дрогнули весы последнего суда;
Где для бессмертия не нужен гроб и свечи,
И шествуют отцы, спокойны до конца,
К воздушной лествице единого Отца.
ЗИМА В ДЕРЕВНЕ
Зима. Что делать нам в деревне?
Пушкин
I. «И вот опять судьба моя упорна…»
И вот опять судьба моя упорна.
Всё кануло. Все громы отгремели…
И вот на нить я собираю зерна
Оборванных бездумно ожерелий.
Пусть там, в полях, гудящая валторна
Скликает вихри к хмельной карусели.
Душа, как степь, пустынна и просторна,
Как степь, где веют белые метели.
Зима, зима… Уж по тропинкам сада,
К устам прижав настороженный палец,
Лукавая не крадется дриада.
Один снегирь, – пурпуровый скиталец, –
Везде, где сердце изошло любовью –
То там, то здесь – сугроб окрасит кровью.
II. «Был разговор. И спор. Но что же?..»
Был разговор. И спор. Но что же? –
Потом был мир… И как всегда,
Но только выспренней и строже,
Твоя мерцала красота.
Твои движенья тише стали
И вдумчивей. И в час разлук
На плечи руки мне упали,
И помню тот хрустящий звук.
И только колющую жалость
Струил мимобегущий час,
Твою смертельную усталость
И пепел отгоревших глаз…
Не приходи. Себя не мучай.
Пусть за блаженством – ничего.
День торжества и скорби жгучей!
День постриженья моего!
III. «Лилово небо, поле бело…»
Лилово небо, поле бело,
Порыв промчится вихревой…
И сердце словно оробело
Затем, что поле слишком бело,
Что вечер близится глухой.
И немы снеговые шири…
Лишь ворона пустынный грай, –
Один удар по вещей лире, –
Уронит от небесной шири
На землю гордое «прощай».
IV. «Зачем зашли мы в этот лог…»
Зачем зашли мы в этот лог,
Куда нас волчий след заманит?
Прощелкнет взведенный курок…
Минута трепетная канет…
Напрасно. В гору тянет след.
Здесь был – прыжок, а тут – усталость…
Раздумье… И, как призрак бед,
На белом проступает алость.
Опять, по грудь в снегу, бредем
Одервенелыми шагами,
А красный месяц над кустом
Грозит склоненными рогами;
И меркнет напряженный глаз…
Ружье тяжеле и тяжеле.
В зените мреющий алмаз
Нам говорит – о лучшей цели.
V. «Вносили смолистую елку…»
Вносили смолистую елку
В овчинах два мужика;
И долго топтались без толку,
Хоть ноша была легка.
Плясала метель распояской,
Снежки бросала в окно;
И жизнь казалась мне сказкой,
Пока я шел на гумно:
И вихрей злая мятежность,
И свист дымящих застрех,
И эта узорная нежность
Звезды, упавшей на мех…
Сегодня холмы и овраги
Снега венцом оплели.
Сегодня восточные маги
К Младенцу путь нашли.
VI. «Здесь много лет, в теплице парной…»
Здесь много лет, в теплице парной, –
Воюй, смиряйся иль тужи, –
Живут семьей неблагодарной
Златоголовые ужи.
И сколько раз из тонких трещин,
Где вилась лента под плющом,
Я был – хозяин – обесчещен
Дразнящим, черным языком!
Но я любил, как уж, – левкои;
Как уж, спешил от георгин;
Сквозь стекла небо голубое
Наш общий побеждало сплин;
А если там курило снегом,
Мы здесь мечтали – о весне
И отдавались долгим негам
В неизъяснимой тишине.
И, тайну древнюю лелея,
Порой я гладил – давний друг –
По банке свернутого змея
Недвижный, светозарный круг.
«Ледяная рука простучала в окошко…»
Ледяная рука простучала в окошко;
Чей-то голос и смех за стеклом:
– «Мой звенит бубенец и как скатерть дорожка,
В санках мчаться отрадно вдвоем».
И с улыбкой пошел ты на зов непреклонный:
– «Дайте шубу. Остынешь в пути».
Тронул конь, и помчались порошей взметенной,
И следов не найти, не найти…
Мы остались. Нам пусто. И зябко. И странно.
– «Слышишь там бубенец вдалеке?»
– «То метель разыгралась. То вихрей осанна…
Разводи же огонь в камельке».
И глядим мы туда, через стекла, на вьюгу;
И нет сил этот сон превозмочь:
Как помчались они, окликая друг друга,
В безысходную, бледную ночь.
ПЕСНЬ НАРОДУ РУССКОМУ
Красную Пасху встречаем.
Пасху пресветлую ждем.
Розой штыки украшаем,
Песню мирскую поем!
Если недели довольно,
Чтобы века искупить,
Если, как птицам, привольно
Сердцу в лазури парить, –
Алой заре возрожденья
Верь благодарной душой:
Рухнули ржавые звенья
Цепи твоей вековой.
Красную Пасху встречаем.
Пасху пресветлую ждем.
Розой штыки украшаем,
Песню мирскую поем!
Ты, не предавший Свободы,
Жертвенной кровью кропил
Буйные юные всходы,
Полные дремлющих сил.
Крепни же в мудрости строгой:
Помни семнадцатый год!
С Богом, широкой дорогой
Шествуй спокойно вперед,
Русский народ!
СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ОПУБЛИКОВАННЫЕ ПРИ ЖИЗНИ АВТОРА
I
«Ты не читала их – слова мои больные…»
Ты не читала их – слова мои больные,
Глаза твои не лгут: ты не читала их!
А книгу ты несла в просторы золотые
И через две строки теряла третий стих.
Тропами росными брела ты наудачу,
Скликала трелями пугливых, вольных птиц
И, вспомнив обо мне, что, одинокий, плачу,
Четырехлистники роняла меж страниц.
«Отсветы облак в струях розовато-лиловые…»
Отсветы облак в струях розовато-лиловые.
Призраки тихого стада, бредущего берегом.
Лепет касатки, янтарные смолки еловые.
Девушки белая тень под раскидистым деревом.
Ангел ли мне говорил – душе моей чутко взволнованной,
Или то сердце раскрылось, и первая в сердце вошла
Девушки белая тень, как в чертог уготованный,
С розой небес на груди, с тихим раздумьем чела?
«Томится зноем степь. Морщины залегли…»
Томится зноем степь. Морщины залегли
Крестообразные по лику многотрудной,
Огнем измученной кормилицы-земли.
Даль зыбко курится. Ватагой безрассудной
Грачи проносятся, и белый клюв раскрыв,
Без сил спускаются на ветви древних ив.
И жатва нищая, где каждый колос пуст,
Как торба тощая бездомного скитальца,
Под видом пламенным издаст лишь мертвый хруст
В тоске безвыходной заломленного пальца;
А вихрь, безумствуя, проносится вперед,
До неба вскинется и прахом упадет.
«Вы правы, как всегда – нужны ль мои признанья…»
Вы правы, как всегда – нужны ль мои признанья,
Занять ваш острый ум – увы – мне не дано;
Скажу «люблю» иль нет – не всё ли вам равно,
А в музыку стиха как перелить страданья?
И повесть горькую постыдного изгнанья
От врат Эдемовых, закрывшихся давно,
Вам, светлой, повторять напрасно и грешно;
Нет, сердца нежного не омрачу сиянья!
Но буду с верой ждать, когда нежнее арф
Мне прозвучит ваш зов, а заповедный шарф –
Ваш дар – взовьет крыло трепещущего банта.
И пусть я странен вам безумною мечтой,
Я – верный рыцарь ваш! Где добрый Санхо мой?
Вперед! Уж слышится мне ржанье Россинанта.
СВЕТЛАНЕ
Видно, солгал мне месяц багряный,
Месяц, что в синюю ночь колдовал;
Видно, за призраком нежной Светланы
Я, ослепленный, напрасно скакал.
Только и помню – очи да косы,
Взлет над челом непокорных кудрей,
Будто всё те же и те же вопросы
В топоте гулком буйных коней.
Там, уплывая, вьются туманы…
Там простонали – колокола.
В тучу уходит месяц багряный.
Синяя ночь, побледнев, отошла.
Еду один – без дороги, без цели…
С милой Светланой встречусь ли вновь?
Рыцарь безумный, пою на свирели
Розам небесным земную любовь.
«Мне иногда судьба дарила…»
Мне иногда судьба дарила
Вас провожать через поля,
Когда, склонясь к земле, светила
Шептали: «милая земля…»
И поднимался гул окрестный,
И каждым хрупким стебельком
Земля любила свод небесный
И говорила лишь о нем.
А вы внимали и дремали,
Л шарабан наш мирно плыл…
И, верно, в полусне вы знали,
Что значит звездной ночи пыл.
«Как мотылек ты бьешься в паутине…»
Как мотылек ты бьешься в паутине
Моей любви, и только крепнет сеть
От взмаха крыл, бессильных улететь
И затонуть в лазоревой пустыне.
Вот символ мой, излюбленный отныне;
Его в душе без ропота отметь
И знай, дитя, про счастье умереть
На алтаре таинственной Богини!
О Афродита! славлю твой полет
Над зеркалом зарумяневших вод,
Над рощами и светлыми лугами…
Твой верный раб, покорен я давно
И падаю в нерукотворном храме
К твоим стопам, как в океан – на дно.
«Сегодня над душой царит туман…»
Сегодня над душой царит туман
Тонов голубо-розовых – и втуне
Пестрит в глазах седой Тертуллиан
И бронзовый мерцает Сакья-Муни.
И каждую страницу и строку
Как груз влеку — ненужный и постылый…
Одну зову – зову мою Тоску
Затем, что звать не смею милой.
Затем, что в одиночестве моем
Раскроется цветок сердечной боли,
Что муку, спетую в приливе огневом,
И ты разделишь – поневоле.
Отрадно слезы лить и грезить о весне,
Вновь биться над немыслимой задачей;
А там следить, как с грацией кошачьей
Ты пробежишь, белея при луне…
РИЗЕ
Ризе, кошница роз, упавшая на скалы,
Не мой ли шаг будил твой камень вековой,
Когда бросал, любя, звенящие опалы
У белых ног твоих ласкательный прибой?
Как странно видеть мне знакомые светила,
Вдруг обступившие безвестный минарет,
Колодцы древние с плитой, что повторила
Словами золота непонятый привет;
Жилища тихие, запретные гаремы,
Как вы волнуете и будите мечты –
Живые символы, наглядные эмблемы, –
И всё же лучше вас румяные цветы,
И всё же лучше вас порхающие светы
В листве пылающих мятущихся жуков,
И всё же лучше вас бездомные поэты,
Мечту прядущие под мертвый стук шагов.
«Когда б мы здесь отпечатлели…»
Когда б мы здесь отпечатлели
Вдруг распахнувшейся душой
Не свисты пуль, не гром шрапнели,
А голос жизни мировой.
Когда б, откинув клетки партий –
Капканы на твоем пути, –
Прочесть слова от звездных хартий
И Божьим ратником пойти.
«Конец безрадостным блужданиям…»
Конец безрадостным блужданиям –
От вечно-памятного дня,
Когда очей склоненных манием
Ты вдруг приблизила меня;
И от печали убивающей
Отведенный твоей рукой,
Смеюсь под тучкой нежно-тающей,
Проголубевшей надо мной.
Так прикорнувший на завалинке
За зиму очумевший дед
Насквозь – через тулуп и валенки –
Весной живительной прогрет.
«Я слезам заглушенным внимаю…»
Я слезам заглушенным внимаю
И улыбки, как розы, ловлю;
Но я знаю, мучительно знаю
Легкокрылую душу твою.
И в глазах, потемневших как омут,
Я читаю – минутный король, –
Как мечты, умирая, застонут,
И вонзится жестокая боль.
Как безумно молить об ответе,
Заклинать о прощальной любви,
Лишь тебя унесут на рассвете
Стрекозиные крылья твои!
«Непреклонен и упорен…»
Непреклонен и упорен,
В сердце врос косматый корень,
Все преграды одолел;
Раздвоился, растроился,
Дна заветного дорылся,
Глубинами овладел.
Кто мне семя смерти кинул,
В бездну кто меня низринул?
Кто, враждебный, колдовал?
Дни за днями угасают, —
Мнится, свечи тихо тают
В глубине немых зеркал…
Мнится: на груди, прижаты,
Как закованные в латы,
Две руки легли крестом.
И чуть слышно лепетанье
Слов унылых отпеванья,
Смутных шорохов кругом.
А из сердца в небо прямо
Стебель мощный и упрямый
Пурпурный возносит цвет;
Жаркой кровью напоенный,
Пышен венчик округленный,
И ему подобных нет!
И к цветку от гор, ширяя,
Прилетает птица злая,
Чтоб обнять его крылом
И, победу торжествуя,
Удостоить поцелуя
Лепесток за лепестком.
ПОДРАЖАНИЕ АНДРЕЮ КРИТСКОМУ
На поисках ослиц, беглянок резвых стада,
Румяный юноша пророка повстречал.
– Вот царь Израиля, и в нем моя отрада! –
Так гость от высоты пророку провещал.
И рог помазаний над головой склоненной
Пролил святой елей – и стал царем Саул…
…Бодрись, душа моя! пребудь настороженной,
Чтоб враг людей твой путь назад не повернул.
Трезвись молитвенно в благоговеньи строгом,
Пред волей вышнею повергнись, сердце, ниц…
Душа-избранница, соцарственная с Богом,
Захочешь ли бежать вослед твоих ослиц?
«К милой родимой земле мы прикованы цепью бескрайной…»
К милой родимой земле мы прикованы цепью бескрайной;
Неистощимый родник в жилах пурпуровых бьет;
Тайной <жестокой> начатое кончится разве не тайной?
Разве устанет рука сплетаться в живой хоровод?
Пусть мы в священной игре пробегаем как легкие тени,
Факел горит высоко, факел гуляет кругом.
Знаки сильнее, чем гроб, и ведут нас всё те же ступени.
Там, где прошли мы вчера, завтра мы снова пройдем.
ЛЕБЕДЬ
Я помню рдяный час и голос белой птицы
И рокот мощных крыл в пустынной вышине…
Ты руку подняла… «Смотри», – шептала мне,
И устремлялись ввысь стрельчатые ресницы.
Я помню этот час: напрасно вереницы
Годов мучительных текли в кошмарном сне!
Пушинка лебедя, вся в розовом огне,
Спускалась медленно на грудь отроковицы.
Прильнула и легла, и нежные персты
Нежданно бережно и слабо прикоснулись
Моей руки… «Так правда, – любишь ты?» –
Спросил я трепетно. И губы улыбнулись,
Как ласковый цветок, и поцелуй сам-друг
Прославил лебедя, летящего на юг.
«Бродячая безумная царица…»
Бродячая безумная царица
Влачит свой гнев, и муку, и любовь;
Гляди: раскроется широко багряница,
И жертвой огненной прольется долу кровь.
Под грохотом взволнованных заклятий
Затихли мы; но благ царицы гнев:
Он руки вновь сомкнет для пламенных объятий,
И вновь, как изумруд, прозеленеет сев.
«Хочется солнцу тучку порвать…»
Хочется солнцу тучку порвать
Всей пятерней светозарных перстов,
Хочется солнцу лицо показать –
Только смыкается туча опять,
Ткет дымно-серый покров.
Там неустанно сети прядут
Серые руки смелей и быстрей.
Чуть просинеет – уж брошен лоскут!
Солнцу не глянуть – не выйти из пут
В царской короне своей.
Солнце мне в грудь золотистый поток,
Видно, не может сегодня пролить,
Будет до вечера хмуриться рок.
Молча уйду и забьюсь в уголок,
Буду в ночи ворожить.
Буду с моей тишиной говорить,
В трепете молний провидеть тебя…
Можно ли солнце мое погубить?
Как не томиться, любя?
Как не любить?
«Полет грачей над жнивьем опустелым…»
Полет грачей над жнивьем опустелым
Медлительно спокоен и упрям;
Доверься тот невзгодам и ветрам,
Кто неистомным овладеет делом.
Клик торжества, привет собратьям смелым,
«Аминь, аминь» всклокоченным вождям…
Далекий путь готовится крылам,
Вознесенным к заоблачным пределам.
Так в синий день куда ни кину взгляд –
Везде сплетенья вижу черных кружев,
Один неутомимый вахтпарад!
Далекая, вниманьем удосужив
Сонет грачам – прочтешь ли между строк
Порыв любви, осиливший свой рок?
«Преклонись, душа, будь наготове…»
Преклонись, душа, будь наготове
Повернуть восставший грозный вал!
Вот они – сомкнувшиеся брови!
Гнев любимой – я тебя не знал!
Уж не брови – смертной сабли жало
На прекрасном вижу я лице;
Пусть любить ты, сердце, не устало
И в терновом, горестном венце!
Доля мне открыта роковая
Тихо гаснуть, пламенно любить
И в слезах, как туча, тихо тая,
В глубину, в безвестность уходить…
Кто раскроет тайну огневую,
Зрячий кто слепого вразумит?
Вот я руку белую целую.
Нежный друг, восставший одесную,
Улыбаясь, в молниях горит.
«Качнуло дерево порывом бури вешней…»
Качнуло дерево порывом бури вешней,
Гнездо накренило – и птенчик там, внизу!
Белеют лепестки, осыпаны черешней,
И ветер дале мчит мгновенную грозу.
И солнце глянуло, а он, вчера рожденный,
Дрожит и трепетно смыкает синий глаз.
О счастья бедный миг, погибнуть обреченный,
Миг счастья моего — не так ли ты угас?
Птенец поверженный, возросшими крылами
Уж ты не полетишь к неведомым морям,
К лазури солнечной, пропитанной лучами,
К пустыням выжженным и девственным снегам
У МОРЯ
Только гул раздроблённой волны,
Только пригоршня пены морской… —
Вознесен из моей глубины,
Загораясь, потир золотой.
Он нежнее румяной луны,
Озаряющей сизую даль.
Разве с ним мои страхи – страшны?
Как слеза, не прозрачна печаль?
Я слежу за любимой волной,
Вот придет, разобьется о грудь..
И рокочет мне мудрый прибой:
– Позабудь. Не люби. Позабудь.
Но беглянку мне все-таки жаль,
Что уходит туда, в глубину…
Пусть тоска – просветлевший хрусталь,
В ней храню – как в гробнице – волну!
«Трепещут голуби упругими крылами…»
Трепещут голуби упругими крылами,
На подоконнике как звезды – их следы.
Курит снежок, но не угаснет пламя
В крови живых – до смертной череды.
Взвились, летят. Навстречу клубы дыма
От черных труб. Чета едва видна.
Там, высоко кружит неутомимо –
И вдруг опять у моего окна!
Опять их песнь, исполненная неги,
И зыбкий крест переплетенных крыл.
Опять следы звездистые на снеге,
Как бы чертеж неведомых светил.
Им хорошо в моем соседстве виться:
Для них я – сон сквозь тусклый пар стекла.
Им в первый раз здесь довелось влюбиться,
Моя любовь их в первый раз зажгла.