Из сладостной Книги был ближний мне мил.
Из сладостной Книги я много читал.
Мне за это отверзи. Я устал…
Душа моя — льдина, до костей я застыл.
Открой хоть за то мне, что я не открыл!
XXXVII. С ДОРОГИ
Белый храм родной моей деревни,
Я любил тебя — издалека.
Забелеешь — бубенцы напевней,
И прошла дорожная тоска.
Ранним мартом, меж туманов сизых,
Мне подснежник грезился в тебе,
Что раскрылся, как весенней вызов,
Беззаботно брошенный судьбе.
А дорога прилипала к спицам,
Чтобы миг желанный оттянуть,
Чтобы счастья дробные крупицы
Вихрем встреч бездумно не смахнуть.
Поворот. Резвее скачут кони.
Рига. Сад. И дом за ним родной.
А уж храм забыть на тихом склоне,
Как цветок, оборванный рукой.
XXXVIII. ТОСКА
Вот он, старинный зал, где фикусы всё те же,
Так неизменны под кривым ножом, —
(Десятки лет он им вершины режет).
Вот он, старинный зал, где бегал я мальцом
С квадрата на квадрат паркетный вперепрыжку…
Вощеный пол скользил под резвою ногой,
И, стульев чопорных наруша строгий строй,
Здесь с братьями играл я в кошку-мышку,
Но чаще с бледной маленький Тоской.
Она была — как кукла восковая,
Невелика. И в локонах. С лицом
Неизъяснимо сладким. Золотая
Коронка высилась над выпуклым челом, —
Челом упрямицы… И, правда, ты упряма
Была, и нудила: «Играй со иной. С одной.
О них не думай… Будь для них — немой.
Засохнуть фикусы. Остынет папа, мама.
Изменят братья. — Но всегда ты мой». —
И крепко, крепко шею обнимали
Мне ручки тонкие. И больно было мне,
И радостно. И в горле замирали
Рыданья бурные… И мчались мы по зале!..
И поздно, ввечеру, при сладостной луне,
Я крался с ней по дремлющим покоям.
Звенел хрусталь в шандалах голубых.
От жардиньерок розой и левкоем
Тянуло слабо… И в ушах моих
Был топот тихий. В тайную беседу
Вступали мы. Хотелось воскресить
Забытый мир… крылатую планету,
Где можно, не стыдясь, обнять, любить…
И тени фикусов тянулись по паркету.
Вот он, всё тот же, мой старинный зал,
Где фикусы по кадкам, точно мумий
Иссохший ряд… Где я с тобой играл!
Ты подросла. Тоска… Темнее и угрюмей
Твои глаза. Но также и теперь
Желанна ты, и мне не изменила.
Я на балкон открыл широко дверь…
Луна высокая и белая царила
Над елями… Как прежде, так теперь!
И те же ветхие, бестрепетные ели
С крестообразными вершинками у звезд…
Как будто мимо годы пролетели,
Как будто мало град, и снег, и бремя гнезд
Над мшистыми ветвями тяготели…
XXXIX. МЯЧ
Давно-давно, в беспечной суматохе
Ребячьих игр, кружася меж детей,
Лиловым вечером плененных тополей
Ловил я тайные, прерывистые вздохи.
Их тень, как исполин, бежала на меня
И падала к ногам, как исполин сраженный!
И вдруг глаза мои слезою затаенной
Туманились. Дыхание огня
Чела касалось. Я игры шумливой
Законы строгие внезапно забывал,
И мимо рук моих далече улетал
Свистящий мяч… Я слышу переливы
Дразнящих голосов, и смеха яркий звук
Бесславное мое венчает пораженье!..
И жалко было тех, но смутное томленье,
Как первый вестник отдаленных мук,
Хватало сердце тонкими когтями…
О, глупый, старый мяч! Игра сплетенных воль!
Не береди ребяческую боль:
Ты пролетишь над праздными руками!
XL. ВОЗЛЕ ЕЛКИ
В шумной зале, где играли
Возле елки осветленной, —
Как дриада, в чаще сада,
Меж ветвей смеялась Нелли.
Мы глядели, как блестели
Золоченые орехи,
И глазами, что огнями,
Обожгли друг другу сердце.
Вся краснея и робея,
«Навсегда!» — она сказала.
Это слово было ново… —
«Навсегда!» — я ей ответил.
И, с улыбкой, вдруг, ошибкой,
Мы устами повстречались…
А вкруг елки были толки,
Что… играть мы не умеем.
XLI. «Мы носились на гигантах…»
Мы носились на гигантах.
Мы кружили до усталости.
В ваших косах, в ваших бантах
Были зовы сладкой алости.
Эти косы, эти змеи, —
Две змеи в игре стремительной, —
Разбегались все смелее,
Заплетались упоительней.
С обнаженными ногами,
Нежным хохотом дразнящие,
Два амура между нами,
На одном кресте висящие,
В синем бархате витали,
Златокудрые, воздушные…
Отдаляли и сближали
И свергались, простодушные.
И гвоздик кровавых гряды
Замутились, благовонные.
И не знали мы, что взгляды
Наши встретились — влюбленные.
XLII. НА ПАСХЕ
«Христос воскрес!» — Потупилась она.
Зардела вся, как утренняя зорька…
Но неотступен он, и — сладко или горько, —
«Воистину» пролепетать должна.
Уста сомкнулись в грезе поцелуя.
И думают…
Она по-своему: «зачем
Когда я жажду слов, он, как заклятый, нем?
Он имени Любви не произносить всуе…
Он ждет… Чего? Я понимать должна:
Страшит грядущее… Но как бы я любила!
Я сердца первоцвет, как тайну, сохранила…»
А он по-своему: «мила, но холодна».
XLIII. БОЖЬЯ КОРОВКА
«Лети туда, где суженый живет!»
Шепнула ты, — и божия коровка
По белым пальчикам забегала неловко.
Мигнула, поднялась… Слежу ее полет.
Над синевой реки чуть видная краснеет.
Слабеют крылышки… Она не долетит!
Твой взор, насмешливый и ласковый, горит,
И ветерок кудрями тихо веет…
За ней, за ней летят твои мечты,
Ты счастья ждешь. — А божия коровка
Уж тонет… Грустно мне. Но радостно плутовка
Смеется, светлая: «как легковерен ты!»
XLIV. ВСТРЕЧА
В стекла кареты твоей заглянули
Солнцеподобные желтые лики
И, лепестками качая, кивнули, —
И на шелку перекинулись блики.
Ты пробудилась, ты вздрогнула. Мигом
Окна спустила, в поле вдыхала…
И, отвечая подсолнечным ликам,
Белым платочком приветно махала.
Встретилась в тряской телеге молодка.
Барышню мимо, дивясь, пропустила.
Стан над подсолнухом выгнулся четко.
Желтую голову ловко сломила.
XLV. «Наши тени на снегах…»
Наши тени на снегах
Закачались, закивали.
Месяц — в бледных кружевах
Лик утонченной печали.
По межам бурьян горит
Переливными огнями;
Вдалеке как бы висит
Лес застывшими клубами.
Мы восходим на бугор,
Где сугроб завился башней.
Продолжаем разговор —
Неоконченный вчерашний.
Месяц в тонких кружевах
Мудрый череп преклоняет,
И признанье на губах
Так красиво замерзает.
И когда мы разошлись
Каждый с чуждыми мечтами,
Наши тени обнялись
И кружились над снегами…
XLVI. СТАРЫЕ ДЕВУШКИ
I. «Повесть немая о тягостной страде…»
Повесть немая о тягостной стра де
Жалко загубленных дней —
Осеребренные белые пряди
В пышной прическе твоей.
Выпала чаша из рук золотая
И, убегая, звенит…
В дрожи пугливой руки прочитаю:
«Кто позабыл — позабыть».
Тайны коснусь я, тревожный и чуткий;
Что не прочту — допоют
Голуби пленные с пестрою грудкой, —
Девичьей спальни уют.
Жгучей пустыней Египта святого
Вспоена горькая трель.
Нежно воркуют, – и тайна былого –
Как золотая свирель.
II. «Ты любила стихи и была горбатая…»
Ты любила стихи и была горбатая.
Были резкие тени на желтом лице.
И часто мечтала ты, с тайной усладою,
О бале блестящем и жемчужном венце.
Ты днем закрывала ставень скрипучий,
Жалобно читала, запрокинув чело;
Вдруг голос твой крепнул и лился так жгуче,
И рука поднималась, дрожа как крыло.
А мы шли к окошку подсмотреть, поглумиться,
Ловили сквозь щели обезумевший глаз…
Но всё же ты пленной казалась царицей,
И наш смех срывался, фальшивил и гас.
И, бывало, мы видели в ночи грозо вые –
Появлялась ты белая на ветхом крыльце;
И казалось: ты вышла под зарницы лиловые
С блестящего бала в жемчужном венце.