В глубине комнаты перед раскрытой книгой сидела Могиня и дремала, подперев голову кулаком. По комнате разносилось ее ровное дыхание, изредка прерывавшееся раскатистым храпом.
Ярушка осторожно подошла ближе, присела на лавку напротив бабушки. И стала ждать.
Она облокотилась на стол, удобнее подперла голову. Посидела так минут пять. Привстала, дотянулась до стопки плоских подушек, аккуратно уложенных на сундуке, подложила одну на жесткую лавку и села на нее.
Минуту помедлив, вздохнула.
Положила голову на стол, заглядывая в лицо бабушке.
Синий шар над ее головой подрагивал, скучая. И неожиданно издал тихий, но отчетливый в ночной тишине гудок.
– Ш-ш, – шикнула на него Ярушка.
– Что хотела-то? – отозвалась бабушка Могиня, оборвав очередную порцию храпа.
Ярушка выпрямилась, по-школярски сложив руки на столе.
– Бабу-у-уля, я тебя разбудила, прости, пожалуйста…
Могиня поправила съехавший на лоб платок, насупилась.
– Ничего не разбудила. Не спала я… Знаешь же, внучка, бессонница меня измотала вконец.
Ярушка мельком глянула на синий световой шар, внезапно покрывшийся трещинками. Торопливо продолжила:
– Ну все равно помешала ведь…
Бабушка кивнула, расправила книжную страницу, начала водить пальцем по ровным кумачовым строкам и проворчала:
– Шо верно, то верно. Занята я шибко. Так что не томи, говори, зачем пришла.
Ярослава набрала побольше воздуха в грудь и выпалила скороговоркой:
– Бабушка, ты давеча говорила, что прабабушка научила тебя, как приметки делать. Так я прошу тебя и меня тому научить. Как там ходы тайные заповедные прокладывать в коридоре том.
Световой шар приобрел розоватый оттенок, предательски пискнув.
Могиня медленно подняла глаза на внучку, отодвинула книгу в сторону.
Ярослава вздрогнула – взгляд у бабушки стал тяжелым, пронизывающим насквозь. В голове Могини, словно в раскрытой книге, картинками пронеслись Ярушкины чаяния о славе и могуществе великой ведьмы, владеющей древними знаниями своей семьи, помноженными на опыт и силу крови. Бабушка добродушно хмыкнула.
– А пошто не научить? – медленно растягивая слова, проговорила наконец она. Ярушка не поверила своим ушам, просияла. – Только верно ли поняла я тебя, дитятко: хочешь знания тайные получить?
Ярушка с готовностью кивнула.
– А знаешь ли, что за них плата полагается? Ярослава снова кивнула.
– И готова ли ты цену дорогую отдать за знания эти?
Голос Могини с каждым вопросом звучал все тише, все более пугающе. Ярослава едва дышала.
– Готова, бабушка, – прошептала она и сразу поняла, что не спросила, какую цену возьмет с нее бабушка. Сердце заколотилось сильнее в груди.
Могиня, не сводя пристального взгляда с внучки, между тем стала по часовой стрелке рисовать круги на столе. Она водила морщинистым крючковатым пальцем по темной поверхности, постепенно увеличивая их размер. Когда она вела рукой в сторону Ярушки, окружность подсвечивалась голубым светом, когда удалялась от нее – красным.
– Для меня и для тебя станет общей чаша сия, соль и хлеб – одни на двоих, тревоги твои – пусть услышу я их.
Ярослава не могла отвести глаз от этого искрящегося, разрастающегося между ними сине-красного вихря.
Голова становилась все тяжелее, а руки будто приросли к столу и вдруг покрылись сеточкой морщин. Девочке стоило бросить на них один короткий взгляд, чтобы понять страшное – она стареет. На глазах. Быстро и неуклонно.
Сердце замерло и оборвалось, с грохотом упав в пятки. Она подняла темные от ужаса глаза и встретилась со спокойно-равнодушным взглядом Могини.
– Бабушка, – вырвалось у нее из груди.
– Ты почто не спросила, какую цену следует заплатить за те знания? – глаза Могини становились все темнее, затягивая словно в омут, а голос звучал грозно, отчетливо чеканя каждое слово. – Почто согласилась на неведомое? По глупости, по недоумению?
– Бабушка, неужто такая цена? – шептала Ярушка, ощущая непосильным грузом на своих плечах год за годом. А лицо Могини, наоборот, разглаживалось и молодело: седые волосы набирались цвета, становясь темно-русыми, морщинки расправлялись, кожа разглаживалась, на щеках загорался девичий румянец.
– Каждая приметка – годочек, каждое словечко – минутка, каждый уголок – моя силушка.
– Бабушка, пощади, – взмолилась Ярушка под тяжестью лет и тут же смолкла, не узнав свой голос – сухой, скрипящий, как ветки на ветру.
Могиня внезапно прекратила раскручивать вихрь, с силой хлопнув раскрытыми ладонями по столу. Сине-красная воронка между ними замерла на миг, медленно раскручиваясь против часовой стрелки и тая.
– То-то же, – отрезала старушка, в одно мгновение вернув себе свои года, а Ярушке – молодость. – В другой раз думай, прежде чем просить. И запомни! Не проси ничего, покуда сами не подадут тебе!
Ярослава отдернула руки со стола и опрометью бросилась к выходу. Синий световой шар с треском мчался за ней и едва поспел проскользнуть в узкую щель, в которую нырнули Ярушкины пятки.
А Могиня невозмутимо приблизила к себе свою книгу, вновь углубившись в чтение.
Глава 11Поганая проплешина
Серыми еще сумерками, как и велела Ирмина, Шкода, Афросий и Ключник прибыли в деревню Федулки. Машина радостно урчала. Антон Ключевский, а вернее Ключник, постарался, хоть и малолетка, а укатил из папиного гаража новенький «лексус», темно-синий, с хромированными ручками, папину любимую тачку. Пока Ключник вез их по широкому безлюдному в ранний час шоссе, Шкода и Афросий, а для многих знакомых – Илья Горбов, разомлели от автомобильного тепла и тихо похрапывали.
По сибирским меркам деревня Федулки – довольно большая, у нее даже центральная улица имеется, по которой когда-то давно, еще в советские годы, щедро сыпанули асфальт. С тех пор он поистаскался, стерся, смылся весенними дождями, превратив эту самую центральную улицу с предсказуемым наименованием Ленина в непроездные дебри.
«Лексусу» повезло. Сейчас зима. И глубокие промоины засыпало снегом.
Когда-то добротные дома, выстроившиеся стройными рядами вдоль дороги, сейчас выглядели уныло и заспанно. Жители затапливали печи, окуривая округу дымом.
– Антоха! Бабкин дом где-то на окраине, сворачивай, – не открывая глаз, скомандовал водителю Шкода.
Антон-Ключник с сомнением глянул в сторону, но перечить не стал.
«Все ж видит, гад, – неприязненно подумал про Шкоду. – Словно глаза у него на лбу. И голос такой мерзкий».
На улицу Ленина перпендикулярно выходило несколько улочек. И здесь картина менялась кардинально: чем дальше от центральной улицы, тем чаще попадались заброшенные, покосившиеся от времени избушки с выколотыми глазницами окон и тем неприглядней выглядели дворы через дырявые, давно не крашенные заборы.
– Да-а-а, – протянул с заднего сиденья, шумно зевая во весь рот, только что проснувшийся Афросий, – унылый пейзажик, ничё не скажешь. Бр-р-р-р…
Ключник хмыкнул в ответ.
Шкода внимательно разглядывал дома в поисках нужного. Особых ориентиров не было. Но отчего-то он точно представлял, что это за дом, который обходят стороной даже кошки. Ключник притормаживал то у одного покосившегося дома, то у другого. Но Шкода снова и снова заставлял ехать дальше, нервничал и ругался.
В конце концов Ключник смирился с ролью безвольного водителя и стал методично объезжать все дома на околице, пока Шкода не проговорил:
– Тормози! Вот он!!!
Перед ними стоял почерневший от старости, иссохший дом с заколоченными ставнями с вырубленными сердечками.
Несколько ступеней на крыльце провалились, дверь жалобно поскрипывала на ветру, пропуская внутрь безлюдного жилища ледяную стужу. Весь двор был завален каким-то мусором, выглядывавшим даже из-под метрового слоя снега. Тропинки к дому не было.
Здесь давно никто не жил.
– Ну что за халабуда? – Афросий вылез из машины, морщась от одного вида этого безрадостного жилища.
Порыв ледяного ветра немилосердно распахнул полы его короткой дубленки, заставив его, ворча проклятия и чертыхаясь, снова забраться на заднее сиденье, в теплое нутро автомобиля.
Шкода медлил.
Он сидел на переднем сиденье, уставившись на дом. Его холодный взгляд скользнул вдоль покосившегося забора в сторону черного леса. Туда между высоких, по пояс, сугробов уводила узкая, едва протоптанная в свежевыпавшем снегу тропинка и терялась где-то в глубине.
Зачем ему это все?
Молчавший всегда внутренний голос, который неженки зовут инстинктом самосохранения или предчувствием, кричал: «Остановись!»
«Стоит ли оно того, чтобы переться в мороз в лес, неизвестно куда, непонятно в поисках кого? – мелькали одна за другой мысли у него в голове. – Что там говорила старуха – параллельные миры? Бред какой-то! Как я умудрился вчера клюнуть на это?!» В этот момент зеркальце во внутреннем кармане зимнего пальто само передвинулось, больно кольнув его необработанным краем.
– Ч-черт! – вырвалось у него. Он полез во внутренний карман, там, где только что почувствовал странное движение, провел рукой – кровь…
– Э-э-э, Вань, – Ключник с водительского места покосился на испачканные красным пальцы, – ты что?
Шкода не ответил. Он понял, что хотело сказать ему бабкино зеркальце, – обратной дороги у него нет.
Он – в руках сумасшедшей старухи.
«Ну да ладно, – утешил он себя. – Это – последнее дельце, и ухожу на покой: не всю же жизнь скакать по лесам и болотам в поисках мифических сокровищ!»
С этой мыслью он решительно вылез из машины.
Ключник и Афросий – за ним.
– Бабка сказала в дом не заходить, – мрачно процедил сквозь зубы Шкода, вернулся в машину, достал из-под своего сиденья припрятанный сверток.
– Да не больно-то и охота, – хмыкнул Афросий.
– Тогда идем. – Шкода развернул сверток – в нем оказалось два пистолета, один из них он протянул Афросию, второй сунул себе куда-то за пояс и первым двинулся в сторону леса. Афросий гоготнул, привычным жестом поправил кобуру (Антоха-Ключник и не видел, что у него она есть), закрепленную ремнями на груди, плотнее закутался в дубленку и, надвинув на глаза пушистую шапку, последовал за Шкодой: