– Ну и фиг с ними, с птицами! Мы на них, что ли, любоваться пришли? Чего тормозим, парни?
– Ты послушай, тишина какая, – остановил его Ключник.
– Да начхать! – заорал Афросий. – Давайте еще цветочки пособираем, подснежники или как их там!!! Начхать я хотел на вашу лирику. Забираем у девчонки посох и по домам!.. Хотя вы можете и дальше наслаждаться красотами природы, – язвительно добавил он. – Куда там дальше, Иван?
Тот достал из внутреннего кармана зеркальце. Афросий хотел было запротестовать, но сник под тяжелым взглядом Шкоды.
Он положил зеркальце на левую ладонь.
– Значит, так. Теперь мы должны одновременно посмотреть в это зеркальце.
– Да ё-моё, – утробно выдохнул Афросий, начиная звереть. – А губную помаду ты взял? Для всех?
Но Шкода не обратил на его слова никакого внимания.
– Ты заткнешься сегодня или нет? – вместо него отозвался Антон. – Не хочешь – не смотри.
Шкода прикрыл правой рукой поверхность зеркала, прошептал:
– Все трое пришли, трое и уйдем! Бабка так сказала. Так что на счет «три», если никто здесь сдохнуть не хочет. Раз… два… ТРИ!!!
Все трое бросили короткий взгляд в центр ладони, на которой лежало зеркальце с неровными краями. На миг они увидели светло-голубые, почти белесые, выцветшие глаза, потом поверхность зеркала помутнела, словно туманом подернулась.
Туман клубился, переливался, потом стал темнеть, пока совсем не почернел. Запахло тлеющим деревом или костром. А когда дым растаял, в зеркальце снова отразилось ясное небо.
Шкода взял правой рукой зеркальце – на левой, под зеркальцем, остался отпечаток сажи. И кровь из маленькой, но глубокой раны тонкой струйкой стекала на запястье.
– И чё это было? – не унимался Афросий.
Хотел было еще что-то сказать, но осекся: они стояли на той же круглой, как блюдце, поляне, только посреди залитого солнцем леса с яркой зеленой растительностью, буйной, как в середине лета. На краю поляны, там, где только что росли черные сосны, шумели на ветру кусты малины с яркими ароматными ягодами.
Щебетали птицы. Сорока перелетала с дерева на дерево, вереща что-то на своем сорочьем языке. Любопытная белка подбежала прямо к их ногам, посидела на задних лапках, принюхиваясь, да и была такова.
– Вот тебе и раз-два-три, – прошептал Ключник. Ему уже было жарко в теплом свитере, а от еще мокрой джинсы белыми струйками поднимался пар.
– Мы где это? – смог наконец выговорить Афросий, не обращаясь ни к кому конкретно.
Но Шкода, спроси он у него, и не ответил бы, так как и сам не знал.
– И куда нам теперь? – это уже Ключник захотел конкретики.
– Старуха сказала, что потом прямо девятьсот девяносто девять шагов до тропинки…
– А где оно, «прямо»? – не понял Афросий. – А что там за глаз в зеркальце был? Или вы не видели?
– Видели, видели, – отмахнулся Шкода, хотя он бы предпочел, чтобы это было неправдой. – Похоже на старуху Ирмину…
– О даешь! – Афросий вытаращил на него глаза и постучал пальцем себе по лбу. – Ты что, совсем тю-тю? Где старуха и где мы? Как бы она в зеркальце этом могла оказаться?
– Вот и я думаю – как… – задумчиво добавил Шкода.
Он оглянулся по сторонам, указал рукой на следы в траве:
– Глядите, а следы-то наши остались…
Афросий где стоял, там и сел.
– Если мы пришли отсюда, – Шкода указал на цепочку следов, – значит, прямо – это сюда, – он указал в противоположном направлении. – Итак, девятьсот девяносто девять шагов…
И двинулся к краю поляны, сосредоточенно продолжая вслух считать шаги.
Афросий, все еще оглядываясь по сторонам, потопал за ним. Его грязная рубашка источала неприятный запах смеси болота и человеческого пота. Ключник в недоумении молча шел следом.
Вскоре все трое исчезли за пределами круглой полянки.
Глава 12Ярушка идет на риск
Ярослава вернулась в свою комнату, когда за окном стало затихать стрекотание сверчков и протяжное уханье совы. На еще темном небосводе одна за другой меркли звезды. Тавда притихла в ожидании чуда – нового дня. Над горизонтом медленно искрились первые лучи восходящего солнца.
Занималась заря.
Световой шар, потрескивая, в ожидании висел у Ярушкиного уха.
– Никогда ничего не проси, покудова сами не подадут, – повторила ему девочка слова бабушки. – Не проси. И не жди, выходит. Самой надо действовать.
Она присела на край лавки, подперла подбородок кулаком, начертила пальцем на столешнице крохотный, размером не больше пуговицы, круг. Посмотрела на Катину шкатулку: та темнела посреди стола.
– Так, может, и здесь не надо ждать, а? – она обернулась к световому шару, тот покрылся красноватыми трещинами: предупреждал. – Стар-то точно сейчас в Аркаиме, игры же.
И она, еще раз с сомнением посмотрев на Катину шкатулку, бросила взгляд на кровать, на которой мерно сопела ее новая знакомая. Светлые волосы растрепались, губы тревожно изогнулись, черты напряженные.
– Опять день вчерашний переживает, горемычная, – она присела на край кровати, легонько дотронулась до Катиного плеча, позвала: – Катя…
Девочка вздрогнула и распахнула глаза.
– Что? Кто здесь?
– Тише-тише, – Ярушка взяла ее за руку, успокаивающе погладила по плечу. – Я здесь, все хорошо.
Катя села на кровати, торопливо растирая щеки и прогоняя остатки сна.
– Случилось чего?
– Ничего не случилось. Собирайся, в Аркаим пойдем.
Катя замерла. Сон сразу как рукой сняло.
– Яруш, ты чего? Заругают же! Бабушка же сказала, что сами управимся…
– Я знаю, что делаю, – Ярослава порывисто встала. Бледно-синий световой шар метнулся в сторону, увернулся от столкновения с ее макушкой и снова завис, издавая отчетливый гул.
– Ты уверена? – Катя чуть наклонила голову, словно взвешивая мысли Ярушки.
Та снова села. Переставила оплавившуюся свечу с сундука на стол, книгу положила поверх одеяла. Сундук томно скрипнул, открываясь. Ярушка засунула в него руку, достала с самого дна два свертка. Один бросила Кате на колени, второй развернула сама: на дощатый пол упала плотная льняная рубашка, штаны на завязках из тонкой, мягко выделанной кожи. Она откашлялась, снова засунула руку внутрь сундука, вытянула из него две пары темно-коричневых сапог да кожаные двубортные куртки-кафтаны.
– Это что? – Катя пощупала жесткую подошву брошенных поверх одеяла сапог.
Ярослава, торопливо натягивая штаны, буркнула:
– Сапоги. Неужто не видно?
– Видно. Что ты задумала?
Ярушка, с силой затянув на тонкой талии шнур, зашипела:
– Ты собираешься тут отлеживаться или маму свою искать?!
– Так бабушка же Могиня велела дождаться ее, как с заимки вернется.
Ярослава замерла, уставилась на нее сурово.
– А еще она сказала не ждать и не просить, покуда сами не подадут тебе, и решать все самой!
– А когда она это сказала? – Катя замерла, прокручивая мысленно вечерний разговор.
– А вот только, когда я с ней беседовала. Ты сбираться будешь или мне одной идти?
– Буду, конечно, – Катя мигом спустила ноги с кровати, вставила их в штанины. Натянув до колен, встала, поправляя брючины.
– Ладно как все село, – отметила Ярослава, раскладывая тем временем на столе мешочки с травами и перевязывая их между собой. – Рубаху тоже надевай, а платье в мешок сунь.
Катя огляделась в его поисках – он оказался брошен на полу, около сундука.
– Ты что затеяла? Мы как до Аркаима доберемся? Это ж столько километров… то есть верст!
Ярослава сунула в свой мешок плоскую деревянную флягу, небольшой треногий котелок, подвязанные на единую веревку и скрученные между собой мешочки с травами, сверху положила платье и теплый кафтан.
– Доберемся! А к бабушкиному возвращению уже вернемся, еще и с новостями. Вот бабушке и помощь будет! – и она тихо добавила: – Нам бы только из Тавды выбраться.
Катя вздохнула. То, что делала Ярушка, ей не нравилось. Но и ждать несколько дней она тоже не могла.
– Волноваться мама твоя будет.
– Не будет, коли не узнает!
– Так ты думаешь, нас не хватятся, что ли? Вместо ответа Ярослава к ней повернулась, замерла.
– А вот это ты дело говоришь! Точно. Хватятся.
Она задумалась. За окном уже свистели соловьи, чирикали воробьи. По соседскому двору бегала, собирая птенцов, гусыня – то и дело раздавался ее раскатистый крик.
Ярослава распахнула ставни.
С березы, суетливо хлопая крылышками, на деревянный подоконник уселся воробей, принялся важно доклевывать вчерашние крошки.
– Проголодался, милый? – улыбнулась ему Ярушка. И тут же второй воробей, с большим белым пятном на правом крыле, слетел с ветки, тоже бросившись выклевывать крошки из щелочек. – А ну-ка давайте-ка на подмогу, мои милые!
С этими словами она наклонилась над птицами так низко, словно на ушко им нашептывала тайные словечки.
Воробьи взъерошили темные перышки, округлились, расправили крылья и разом шагнули в комнату, приземлившись на пол… уже не маленькими серыми птахами, а Катей и Ярославой, в исподних льняных платьях, с аккуратно вплетенными в косы лентами. Точь-в-точь, если не считать немного птичьей повадки то и дело поворачивать голову и моргать. Катя вытаращила глаза и, на всякий случай ощупав себя, посмотрела на свои руки. Ее копия, искоса глянув на оригинал, тоже посмотрела на руки.
– А ну-ка, друзья-воробушки, – «Катя» и «Ярушка» дружно приосанились. – Сослужите-ка мне службу верную, службу тайную. На три дня будьте мною и сестренкой моей. Только, чур, от кошек не бегать, между собой не драться! Усвоили ли?
– Усвоили, – пропищала «Катя».
Ярослава взмахнула рукой, и их двойники принялись за уборку комнаты.
– Потом к маменьке пойдете кухню чистить, слышали ли? А потом за рукоделие принимайтесь, без дела не сидите!
Недавние воробьи кивнули, а Ярушка, искоса на них глянув и критически оценив свою работу, подтолкнула Катю к выходу из комнаты.
– Яруш, ну ты даешь! Как это хоть называется?