Домой я отправился пешком — разболелась голова. Да и отличная погода располагала к прогулке. Проходя вдоль берега реки, встретил одного знакомого офицера. Мы долго говорили о том о сем, и, лишь когда совсем стемнело, я остановил проезжавший мимо фаэтон и поспешил домой.
Открыв дверь, мама сказала, что меня дожидается какой-то незнакомец. Действительно, не только мама, на и я не знал этого человека. Едва я вошел, он довольно тяжело поднялся из кресла, учтиво осведомился о здоровье… И голос, и манеры его говорили об уверенности в себе; национальный белый костюм из самой простой ткани был свежим и выглядел даже нарядно. Поверх белой рубахи — черный чекмень.
Лицо его обрамляла густая черная борода, а большие карие глаза смотрели так спокойно, будто он был завсегдатаем в нашем доме, своим человеком.
Что-то сразу насторожило меня, я ощутил беспокойство. Не садясь, чтобы тем самым не дать возможности усесться незнакомцу, я спросил:
— Простите, с кем имею честь?
Он мягко улыбнулся и на чистом персидском языке сказал:
— Гостя не принято расспрашивать стоя. Может, присядем?
Беспокойство мое нарастало с каждой секундой, но что я еще мог сделать, если не предложить гостю сесть, не усесться напротив него и не просить слугу принести чай?
Незнакомец всматривался в меня пристально и изучающе и даже не пытался это скрыть. Когда слуга вышел, он заговорил все тем же непроницаемо-спокойным тоном:
— Вы меня не знаете, однако я вас немного знаю, — удивительно, не правда ли? — Он достал из кармана завернутую в старую газету фотографию, газету скомкал в кулаке, а фотографию передал мне через стол. — Узнаете?.. Помните, где вы были сфотографированы?
Да, я прекрасно помнил!
Две женщины вульгарного вида — мои случайные знакомые по Вана — прижимались ко мне с обеих сторон, а на столе перед нами стояли бутылки, рюмки, бокалы… Все это было мастерски запечатлено на снимке. В общем, хмельная компания! Одна из женщин даже положила голову на мое плечо, а я как-то глупо, бессмысленно улыбался, будто и впрямь радовался этому застолью, которое, как сейчас уже стало совершенно ясно, было спровоцировано в расчете на дальний прицел.
Усмехнувшись, будто не произошло ничего сколько-нибудь значительного или просто интересного, я перебросил фотографию незнакомцу и спросил:
— Ну и что? Я вас слушаю.
Тот усмехнулся в свою очередь, но в усмешке этой таилось какое-то торжество.
— Вы не ответили, однако, на мой вопрос: где вас фотографировали? Когда и где?
Я вскипел. Это что — допрос? Да по какому праву?..
— Слушайте, — сказал я, — что вам, собственно, надо? Зачем вы явились в мой дом?
— Зачем? — переспросил он. — Да просто за тем, чтобы сказать: один ваш приятель хотел бы с вами встретиться. Если можно — сейчас. Я провожу вас. Если нет — завтра.
— Но вы — кто? Вы ведь тоже не ответили на мой вопрос!
— Да, действительно! — словно спохватился он и поспешил исправить оплошность: — Я капитан Фрезер. Запомните, пожалуйста: капитан Фрезер! Надеюсь, что отныне нам придется встречаться довольно часто.
Его уверенность, его ледяное спокойствие, стеклянный взгляд его глаз, — все это едва не вывело меня из равновесия. «…Отныне нам придется встречаться довольно часто…» Он разговаривал со мной как с платным агентом! По всему чувствовалось, что визит этот был частью тщательно разработанного плана и Фрезер не имеет ни малейшего намерения оставить меня в покое.
В раздумье я подошел к окну, машинально отдернул штору… Напротив нашего дома стояли какие-то двое, словно бы простые пешеходы, остановившиеся, чтоб обменяться новостями. Но это безусловно были люди Фрезера! Безусловно! Не зря нас предупреждали, что на днях в Кабул прибыли опытные английские разведчики, которых интересует, в первую очередь, предстоящая миссия в Москву, и потому возможны самые непредвиденные провокационные акции.
Я постарался совладать с собой, вернулся к столу, сел и спросил так, будто вопрос мой продиктован простым любопытством, не более того:
— Ну, а если я не захочу с вами встречаться? Что тогда? Тогда вы передадите эту фотографию в полицию?
Незнакомец странно, по-кроличьи, дернул носом.
— Ну что вы! — воскликнул он. — Фотография — чепуха! Я принес вам ее просто на память… — Он закурил сигарету и, выпустив первый клуб ароматного дыма, уставился в мои глаза. — Слушайте, господин капитан, — продолжил он уже другим, более серьезным тоном. — Вы только что были по ту сторону границы. Вы сами убедились, что происходящее там — не пустая угроза; пушки могут грянуть не сегодня, так завтра. На войне, сами понимаете, ничем не приходится гнушаться, никакими средствами. Шалость, мягкотелость и прочие категории — все это глупость! И потому… — Он предостерегающе поднял руку, будто хотел отвести ею от меня опасность. — И потому, — продолжил он, — если вы станете отказываться от встречи, мы найдем способы, чтобы она тем не менее состоялась.
— Это что же? Шантаж? — спросил я.
— О нет! Чистейшая правда! И, если хотите, — предостережение. Вот взгляните в окно, взгляните еще раз, если вы не заметили там наших людей. Ну, видите теперь? Так вот: две гранаты, три-четыре шальных пули — и вашей семьи как не бывало! И вас в том числе, это уж само собою разумеется…
— Ну, а дальше? — спросил я. — Что дальше? Неужели этого достаточно для осуществления ваших планов?
— Нет, конечно, нет! Но хоть от одного нашего врага мы избавимся. Да еще и от такого, который едет в гости к большевикам! — Незнакомец снова дернул носом. — Когда собираетесь в путь?
Я промолчал. Я мучительно искал выход из положения, хотя выходов, по сути, было всего два: либо решительно отказаться от предложенной встречи, либо же идти. Логика подсказывала, что, конечно, следовало сказать «нет» и посоветовать моему гостю «для прогулок подальше выбрать закоулок». Но ведь он не отвяжется! Стало быть, надо искать какой-то обходной маневр.
Вошел слуга, пригласил к ужину, но я лишь отмахнулся от него, не до ужинов было сейчас. А гость сказал:
— Пожалуйста, идите… Я подожду.
У меня просто дыхание перехватило от ярости. Этот надменный тон, это милостивое разрешение — «пожалуйста, идите»… Сколько раз по ту сторону границы я едва не проглатывал собственный язык, не имея права сказать то, что рвалось из души! Но здесь, дома… Неужели и под родной крышей я должен извиваться, хитрить, приспосабливаться?..
Гость не молчал.
— Напрасны ваши сомнения, — сказал он. — Пора бы понять: во всем повинен эмир! Если бы он не оказался в большевистских сетях, не пришлось бы и вам скитаться по ту сторону границы, и мне скрываться под чужим небом. Он, он один повинен во всем! — повторил Фрезер и несколько раз кряду дернул носом. — Сегодня человечеству грозит единственная опасность — большевизм. Его нужно вырвать с корнем, потому что более коварного врага у нас нет. Но и приспешников большевиков… Да, и приспешникам не может быть пощады! — Крутой, упрямый подбородок незнакомца резко выпятился вперед, борода оттопырилась. — В общем, так, капитан: если вы не желаете гибели своей семье, если действительно болеете за судьбу Афганистана… — Он выдержал паузу, свел брови над переносицей и уставился на меня исподлобья. — Если все это так, как я предполагаю, — не советую вам отказываться от встречи. Даю вам время на размышления, но мы будем ждать вас завтра в девять вечера… — Он извлек из кармана клочок бумаги с адресом, по которому я должен явиться, и добавил: — Время там обозначено. И прихватите с собою имена тех, кто едет с вами. А кстати и их адреса. — Он встал, направился к двери, потом обернулся и сказал: — Подумайте… Для вас же лучше, если придете. В противном случае… Впрочем, и это будет выход, но совсем иной. — Он уже взялся за ручку двери, но вдруг резко обернулся: — А третий путь — это выстрелить мое в спину… — И несколько мгновений постоял лицом к двери, будто предоставляя мне эту, последнюю из названных, возможность. Потом опять посмотрел на меня. — Не станете стрелять? Ну, в таком случае, может, проводите меня?
Да, конечно, третий вариант — выстрел в его спину — был самым соблазнительным, но этот «героизм» ничего не дал бы ни мне, ни делу, которому я служил. И не без невероятного внутреннего напряжения, подавив в себе ярость, я пошел провожать капитана.
У ворот он задержался и глумливо усмехнулся:
— Да, кстати, можете сообщить о моем визите к вам в полицию. И даже самому эмиру. Но в назначенное время и в назначенном месте я буду вас ждать. И не потеряйте бумажку с адресом…
Мне действительно не терпелось как можно скорее рассказать о случившемся эмиру, но не исключалось и то, что те двое, что пришли с капитаном, где-то затаились и следят за мною. Пожалуй, следовало дождаться рассвета, чтобы не дать им возможности употребить во зло ночной мрак и безлюдье.
А рассвет, как на грех, не наступал. Уснуть бы хоть на час — скоротать время. Но сон не шел. Перед глазами стоял во всей своей наглости, во всей безапелляционности капитан Фрезер. Его хладнокровие, его олимпийское спокойствие были поистине впечатляющи. Он даже предложил мне сообщить о нем в полицию! Как это объяснить? И как объяснить, что англичанам было известно о моем пребывании по ту сторону границы? Выходит дело, полковник Эмерсон, беседуя со мною, уже знал, кто я такой? Но от кого? Я не допускал мысли, что предан кем-то из моих индийских друзей, — нет-нет, в них я не сомневался. Возникал и еще один вопрос, едва ли не самый существенный: как англичанам стало известно о моей предстоящей поездке в Москву? Ведь я и сам не знал об этом, можно сказать, до последней минуты! И почему изо всех, кто едет, они остановились именно на мне?
Все эти вопросы наплывали на мое сознание черной тучей, затуманивали мозг, не давали ни минуты покоя, хотя, в сущности, каких-то серьезных причин для беспокойства я не видел. О своих встречах с англичанами я обстоятельно докладывал эмиру, даже о провокационной вечеринке с сомнительными дамочками эмир тоже знал. Работа есть работа, и мало ли в какие «игры» приходится играть разведчику! Более всего, пожалуй, меня волновала в эту ночь мысль о том, что меня кем-то заменят и я не поеду в Москву. Москва была давней моей мечтой. Увидеть Россию, увидеть, быть может, самого Ленина, — можно ли представить себе большее счастье?