Я до сих пор невольно улыбаюсь, вспоминая один давний случай. Как-то перед заходом солнца я возвращался с работы и, проходя мимо школы «Хабибия» встретил женщину — высокую, статную и, как я подумал, непременно очень красивую. Но… женщина была в чадре! Она шла медленно, видно, никуда не спешила. Повстречавшись со мною, круто повернулась и пошла в обратном направлении. Я шел за нею, любуясь ее стройностью и грациозной, как у газели, поступью. Когда мы снова поравнялись, женщина остановилась и обернулась ко мне:
— Не желает ли достойный джигит выпить чашку чая?
Я просто опешил от неожиданности — такого со мною еще не случалось!
Женщина тихонько рассмеялась и продолжала:
— Может, думаете, что вас приглашает какая-нибудь беззубая старуха?
— Да нет, что вы! — беспомощно залепетал я и, рискнув, дерзко добавил: — Только можно ли утолить жажду чаем?
Женщина расхохоталась. И в этот момент из магазина, возле которого мы говорили, вышел не кто иной, как Ахмед! Оказывается, меня решила разыграть его веселая и шутливая жена — Айша-ханум, мастерица петь, плясать, играть на таре и даже сочинять стихи. Но мог ли я распознать ее под чадрой?
…После ужина я зашел в комнатку Хумаюна. Мальчик спал безмятежным детским сном. Я откинул с его лба смолянистые кудри, погладил по головке, а сам поймал себя на тревожной мысли: «Что ждет тебя в будущем, какая судьба?» И вдруг услышал спокойный, бесстрастный голос полковника Эмерсона: «У вас есть старая мать, сын Хумаюн, жена Гульчехра… Подумайте хотя бы о их судьбе…»
Да, голос полковника Эмерсона не давал мне покоя. Страшная угроза слышалась в этом холодном голосе, и мысль о том, какой смертельной опасности я, быть может, подвергаю свою семью, удавом сжимала горло. Кто-кто, а уж мы-то знали, на что способны англичане! Что им какая-то одна семья, если они способны поливать огнем орудий целые народы?! Один опрометчивый шаг — и я не только сам погибну, но погублю и мать, и жену, и сына… Стало быть, я должен, я обязан как можно более правдиво играть свою роль, раствориться в ней и неустанно искать пути дезориентации своих врагов, самых коварных способов их обмана.
Но чем больше я думал об этом, тем явственнее ощущал тревогу и даже страх. Только отступать уже было некуда, единственный шаг назад означал падение в пропасть, в небытие. Оставалось идти вперед — только вперед!
6
А день расставания с Кабулом, с друзьями и с семьей неотвратимо приближался. Теперь уже послезавтра мы должны были выехать. В городе только об этом и говорили, разные слухи передавались из уст в уста. Одни желали нам счастья и удачи, другие прочили гибель в большевистских сетях…
Я чувствовал немыслимую усталость — не физическую, скорее, душевную. Эмерсон давал мне задание за заданием и не переставал поторапливать. Он явно испытывал меня. Я метался, как загнанный волк.
Вчера мы должны были встретиться возле Чарбага, однако капитан Фрезер не явился. Почему? Может, был очень занят? Может, боялся? Нет, вряд ли. Видимо, и этим способом он испытывал меня. Теперь предстоял разговор с самим Эмерсоном, он был назначен на завтра.
А сегодня посол освободил нас от всяких дел.
Надеясь найти какой-нибудь приятный подарок для Наташи на случай, если нам доведется встретиться, я отправился на базар. Сперва походил по ювелирным лавкам, потом заглянул в магазинчик одного индийского купца, выбрал там необычайно красивую шерстяную кашмирскую шаль и едва расплатился, как ко мне подошел незнакомый мужчина.
— Отличную шаль купили, — с улыбкой сказал он. — Пусть носят на здоровье.
Я ничего не ответил. Ясно, человек подошел ко мне вовсе не для того, чтобы поздравить с удачной покупкой. И я поспешил выйти. Но незнакомец нагнал меня на улице и сказал по-узбекски:
— Господин капитан, тут один человек хочет с вами побеседовать.
Я отошел в сторону, где было меньше народа, уставился в лицо мужчины и спросил:
— Кто же он, этот человек?
— Он во-он там, в лавке. Ждет вас. Это недалеко. Может, даже вы его и знаете.
Я оглядел незнакомца с головы до ног. Это был низкорослый, тщедушный человек с козлиной бородкой, в старом хивинском халате и в сероватой, выцветшей чалме. Он был совершенно спокоен, во всяком случае, внешне.
«Очередной трюк полковника Эмерсона», — решил я и не сумел сдержать возмущения:
— Если я ему нужен, пусть сам подойдет! Так и передайте!
— Нет, лучше уж дойдем до лавки, — мягко настаивал незнакомец. — Там можно спокойно поговорить.
— А ты-то, собственно, кто такой? — грубовато поинтересовался я.
— Нукер я, — сказал незнакомец. — Нукер того господина, что ждет вас в лавке. А звать меня Осман. Я родом из Туркестана…
Да, несомненно, кто-то опять заманивал меня в капкан. Но кто? Скорее всего, Эмерсон. Но, возможно, прибыл кто-нибудь с той стороны границы? Кто-то из моих тамошних друзей?
Времени на размышления было слишком мало, тем более, что весь этот разговор происходил на глазах у людей. С другой стороны, ввязываться в какую-то рискованную историю, да еще перед самым выездом, было слишком опасно. И дел оставалось невпроворот. Однако и упускать этого человека с козлиной бородкой я не хотел, я решил сдать его в руки полиции — пусть сами разбираются — и стал озираться по сторонам в поисках полицейского. Как раз в этот момент какой-то военный чин вошел в лавку, подле которой мы стояли. Я сказал человеку, назвавшемуся Османом:
— Ладно, сейчас пойдем, я только кое-что куплю.
Когда вместе с военным я вышел на улицу, Османа и след простыл. Видимо, он почувствовал что-то неладное и почел за лучшее смыться.
Я сел в фаэтон и отправился к Ахмеду — мы договорились вместе пообедать. Но по дороге еще заехал в несколько маленьких лавочек, надеясь замести свой след, если люди Эмерсона за мною наблюдают. Сидя в фаэтоне, я озирался по сторонам, но ничего подозрительного не заметил, все вроде было спокойно.
Ахмед встречал меня у ворот и велел фаэтонщику ждать. Затем ввел меня в дом и позвал жену.
Айша-ханум вошла и, поздоровавшись, с легкой обидой в голосе сказала:
— Видимо, вдвоем с женой вам было бы тесно в фаэтоне?
— Аллах свидетель, ханум, я не виноват. Ахмед сказал: приходи. Вот я и пришел. Если бы он позвал меня с Гульчехрой, мы бы приехали вдвоем. Я ведь теперь дипломат, — пошутил я, — а для дипломата всякие там этические и светские тонкости чрезвычайно важны! Это нам наказ от самого аллаха!
Айша расхохоталась и оглядела меня придирчивым, взыскательным взглядом.
— Пусть вы и дипломат, но для нас остались таким же, как были, все тем же Равшаном.
— Вот посмо́трите на меня завтра, когда я надену форму, и скажете совсем другое!
Ахмед безо всяких объяснений послал своего нукера за Гульчехрой, и не успели мы выпить по пиале чая, как фаэтон вернулся.
Мы расселись за просторным столом.
Айша-ханум умела принимать гостей. Она была живой, остроумной женщиной. С неподдельным весельем она рассказала, как пыталась «соблазнить» меня однажды на улице, и хотя все мы эту историю знали, но смеялись от души, тем более что Айша-ханум на ходу приукрашивала свой рассказ всякими смешными деталями, каких и в помине не было…
Потом заговорили о нашем далеком путешествии, а перед заходом солнца мы с Ахмедом проводили Гульчехру домой и пошли гулять. Сами того не заметив, мы приблизились к месту захоронения Бабура и его дочери. С печальной улыбкой Ахмед заметил:
— И он тоже умер… А мы с тобой даже права не имеем думать о смерти! (Я промолчал.) Властелин империи Великих Моголов, человек, едва не стерший все живое с лица земли, — и вот он, сам лежит в земле! А наверное, и мысли не допускал, что смертен!
Я поглядел на знакомую надпись на памятнике Бабура:
«Изумителен воздух Кабула, и нет страны, которая была бы ему в этом равной. Здесь есть все: и горы, и озера… Есть и города, и неоглядные долины…»
Величественные деревья, посаженные еще во времена прославленного повелителя — пирамидальные тополя, древние карагачи, — будто служили иллюстрацией к высеченным на камне словам усопшего. Широко распластав в чистом воздухе свои могучие ветви, они были поистине прекрасны. Много раз, приходя сюда, я любовался этими старыми деревьями и сегодня тоже глядел на них с восхищением, будто видел впервые. Ах, заставить бы их заговорить! Каждый ствол, каждая ветка могли бы раскрыть перед нами страницу далекой истории, поведать такое, что дух перехватило бы от удивления…
«А что именно могло бы тебя удивить? — иронически прозвучало вдруг где-то у меня в душе. — Так ли уж велика разница между тем далеким прошлым и нынешним днем? Сменяются века, уходят годы, уходят одни властелины, приходят другие… Александр Македонский… Чингисхан… Бабур… Наполеон… Рушатся престолы, но от этого не меняется мир: те же войны, те же распри, те же страдания и притеснения…»
Я словно оторвался от земли и витал где-то в высотах вселенной, когда неожиданно услышал покашливание Ахмеда — предупредительное, настораживающее покашливание. Будто вырвавшись из сна, я оглянулся. Позади нас, заложив руки за спину, стоял согбенный седобородый старик. Не успели мы и рта раскрыть, как он стал вежливо расспрашивать о нашем здоровье:
— Живы-здоровы ли, молодые люди? Все ли благополучно в ваших домах?
Оказалось, что когда-то он знал Ахмеда. Хорошо знал и его отца. И он заговорил с нами о том, что сейчас тревожило всех, от мала до велика:
— Неужто и впрямь начнется новая бойня? Неужто никак невозможно по-мирному обо всем договориться?
— Нет, уважаемый, разговорами беды не отвести! — резко ответил Ахмед. — Теперь уже все будет решаться на поле боя.
— Печально… Ах, печально! — тяжело вздохнул старик. — Не оставляют нас в покое эти англичане, гори они синим пламенем! Мне, помню, было примерно столько же лет, сколько вам сейчас, когда генерал Рапеткул напал на Кабул… — Старик мелко замигал своими тусклыми глазками, внимательно оглядел нас и продолжил: — Нет, я, пожалуй, был постарше, мне уже около сорока было. На борьбу тогда поднялся весь народ, англичан прямо-таки поливали огнем. — Он закатал рукав, показал нам свое покалеченное запястье. — Вот сюда угодила пуля, рука с тех пор не действует. Но и самому Рапеткулу тогда не поздоровилось, не сносил он головы — погиб. Мы думали, больше никогда англичане к нам не сунутся, а теперь вот опять… — Он снова глубоко вздохнул, горестно покачал головой. — Неужто клеймо несчастья и рабства от самого рождения лежит на наших лбах?