– Я воспользуюсь их достижениями, – говорил мне Скайл. – Им пришлось начинать с самого начала. Выяснять, почему мы можем понимать ариекаев, а они нас – нет. Теперь мы это знаем.
Пока мы собирались в Послоград, чтобы провести там, как выражался Скайл, наш медовый месяц, он обшаривал библиотеки Чаро-Сити. Я рассказывала ему иммерлетчицкие байки об Ариеке, а когда мы наконец прибыли на место, он обыскал весь послоградский архив, но никаких систематических исследований по своей теме не нашел. Это его обрадовало.
– Почему никто не писал об этом раньше? – спросила я у него.
– Сюда никто не летает, – ответил он. – Слишком далеко. Не обижайся, но это же настоящая дыра.
– Господи, да я и не думаю обижаться.
– К тому же дыра опасная. Да еще бременские бюрократические проволочки. И потом, честно говоря, в нем же просто нет смысла.
– В чем? В языке?
– Да. В языке.
В Послограде были свои лингвисты, но почти поголовно лишенные права на выезд – те, кто не поленился написать заявление, – они занимались своей наукой абстрактно. Изучали и преподавали старый и новый французский, мандарин, панарабский, беседовали друг с другом для упражнения, как иные играют в шахматы. Кто-то учил языки экзотов, насколько позволяла физиология, разумеется. Местные паннегетчи забыли родной язык, выучив всеанглийский, но в Послограде были в ходу пять языков кеди и три диалекта шурази, и люди могли вполне сносно воспроизводить их все, кроме одного кедийского.
Местные лингвисты не занимались языком Хозяев. Однако на Скайла наши табу не производили никакого впечатления.
Он родился не в Бремене и не в колонии, и вообще не принадлежал ни к одной из наций Дагостина. Скайл был с урбанизированной луны, Себастаполиса, о котором я слышала вскользь. Он рос настоящим полиглотом. Я так и не поняла, какой язык он считал родным и был ли такой вообще. Во время наших путешествий я всегда завидовала той жизнерадостной легкости, с которой он игнорировал свою родину.
В Послоград мы летели с пересадками. Мне еще никогда не доводилось путешествовать с такими разношерстными командами, как в тот раз. Я знала карты густонаселенного познанного иммера вокруг Бремена, было время, когда я могла перечислить названия почти всех народов, живших на его основных планетах, но многие из тех, с кем я летела домой, были из других мест. Среди них встречались терранцы из такой дали, что они подшучивали надо мной, говоря, что их планета называется Фата-Моргана или Зеленая Скрипка.
Если бы я села на встречный корабль и полетела в другом направлении, то попала бы в такие миры вечного и повседневного, в которых наш Бремен считается легендой. Люди путаются в перекрывающих друг друга слоях познанного пространства. Те же, кто служит на летательных аппаратах экзотов и овладевает искусством выдерживать непривычное напряжение их тяги – у одних она измеряется в силах ласточек, другие движутся за счет сверхсветового сожжения, третьих толкают вопли банши, – заходят еще дальше, описывая уж совсем непредсказуемые траектории, и запутываются окончательно. Так ведется уже много мегачасов, с тех пор как был обнаружен иммер и женщины и мужчины разлетелись по всей вселенной, образовав гомодиаспору.
Одержимость Скайла языком Хозяев всегда меня немного возбуждала. Не знаю, понимал ли он, чужой не только в Послограде, но и в Бремене вообще, какие мурашки бежали у меня по спине всякий раз, когда он говорил «ариекаи» вместо уважительного «Хозяева» или когда он кромсал на части их предложение и объяснял мне его смысл. Наверное, есть доля иронии в том, что именно из исследований моего мужа-иностранца я больше всего узнала о языке того города, в гетто которого я родилась.
УКЛ – ускоренная контактная лингвистика – представляла собой, как мне объяснил Скайл, дисциплину на стыке педагогики, рецептивности, программирования и криптографии. Ее использовали ученые-исследователи первых бременских кораблей с целью быстрого установления контакта с туземцами, которых они встретят или которые встретят их.
Судовые журналы тех ранних путешествий хранят трогательные восторги уклологов. На любых континентах, в любых мирах, полихромных или черно-белых, они отмечали первые проблески понимания между ними и колониями экзотов. Тактильные языки, биолюминисцентные слова, все разнообразие звуков, которые способны производить живые организмы. Диалекты, доступные восприятию лишь как палимпсесты ссылок на нечто уже сказанное, или такие, в которых прилагательные грубы, а глаголы непристойны. Я видела три-дэ-дневник одного уклолога, который забаррикадировался в кабине, пока его судно грабили те, кого мы сегодня называем корсканцами – это был их первый контакт. Естественно, он боялся гигантов, которые ломились в его дверь, и в то же время радовался, делая запись о том, что ему только что удалось расшифровать тональную структуру их речи.
Но с прибытием уклологов на Ариеку начались 250 килочасов неразберихи. Нельзя сказать, чтобы язык Хозяев был так уж труден для понимания, или изменчив, или чрезмерно разнообразен. Хозяев на Ариеке оказалось удивительно мало, все они жили в окрестностях одного города и говорили на одном языке. Аудио-оборудование и компьютерные программы, которыми обладали лингвисты, позволили им быстро собрать базу данных звуко-слов (пришельцы считали их словами, хотя там, где они отделяли одно слово от другого, сами ариекаи никакой границы не видели). С синтаксисом тоже разобрались почти сразу. Конечно, как и в других языках экзотов, без странностей тут не обошлось. Но ничего настолько чуждого, с чем не могли бы справиться ученые и их машины, в нем не было.
Хозяева были терпеливы, казались заинтригованными и, насколько можно было судить при общей непонятности их поведения, радовались гостям. У них не было ни выхода в иммер, ни экзотических средств передвижения, ни даже машин, скорость которых превышала бы скорость света; они никогда не покидали свою планету, зато обладали иными преимуществами. Они с удивительным искусством манипулировали всем живущим, и, казалось, совсем не удивились, узнав, что и в иных местах существует разум.
Наш всеанглийский Хозяева не учили. Похоже, даже не пробовали. Зато ученые Терры всего через несколько тысяч часов научились понимать почти все из того, что говорили они, и синтезировали вопросы и ответы на едином ариекайском. Фонетическая структура предложений, которые произносили их машины – изменения тона, гласные и ритм согласных, – была совершенно точной, почти безупречной.
Хозяева выслушали все и ничего не поняли.
– Сколько человек у вас обычно выходят наружу? – спросил меня Скайл.
– Тебя послушать, может показаться, что речь идет о побеге из тюрьмы, – сказала я.
– Ладно, брось. Помнится, ты сама не раз говорила, что тебе удалось вырваться. И еще ты, кажется, говорила, что, гм, никогда не вернешься. – И он хитро взглянул на меня.
– Туше, – сказала я. От Послограда нас отделял один бросок.
– Так сколько?
– Немного. Ты имеешь в виду иммерлетчиков?
– Я имею в виду всех.
Я пожала плечами.
– Время от времени карты должен получать и кто-то другой, не только летчики. Человека два-три. Хотя немногие вообще подают заявление, даже если им удается пройти тесты.
– А с кем-нибудь из одноклассников ты общаешься?
– Одноклассников? Ты про тех, с кем я училась летать? Почти нет. – Пальцами я изобразила движение, которое означало разбегание в разные стороны. – Да нас и вообще было всего трое. Мы не дружили. – Даже если бы практика посылки писем миабами не пресекала возможности отдаленных контактов на корню, я все равно не стала бы и пытаться, как не стали бы и они. Классический пример невысказанного соглашения между беглецами из маленького городка: не оглядываться, не быть якорем друг для друга, никакой ностальгии. Я и не ждала, что кто-то из них вернется.
В ту нашу поездку в Послоград Скайл внес коррективы в свой сон, напичкав его геронами, чтобы во время пути мы старились вместе. Трогательный поступок, цель которого – не дать спящему путешественнику остаться моложе, чем его работающий партнер.
Вообще-то, он спал не всегда. Там, где позволял иммер, он с помощью медикаментов и приращений ненадолго просыпался и продолжал свои занятия, прерываясь лишь для того, чтобы поблевать или провести в положенные часы химиопрофилактику страха.
– Послушай вот это, – прочитал он мне. Мы сидели за столом, проходя очень спокойные отмели иммера. Из уважения к его вечностной тошноте я жевала сухие фрукты, почти лишенные запаха. – «Вы, конечно, знаете, что у каждого человека два рта, или голоса». Тут, – он ткнул пальцем в то, о чем читал, – они занимаются сексом, когда поют друг другу. – Это была какая-то древняя книга о плоской земле.
– И какой смысл во всей этой чепухе? – спросила я.
– Я ищу эпиграфы, – сказал он. Потом попробовал другие старые истории. В поисках вымышленных родственников Хозяев он показывал мне описания корианцев и тукан, иторианцев, вессхаров, вымышленных двуязыких зверей. Но я не разделяла его восторга перед этими карикатурами.
– Можно процитировать Притчи 5:4, – сказал он, глядя на свой экран. Я не просила его объяснить, что это: иногда мы устраивали что-то вроде поединков. Потом, оставшись одна, я порылась в Библии и нашла: «Но последствия от нее горьки, как полынь, остры, как меч обоюдоострый».
Хозяева – не единственные поливокальные экзоты. Очевидно, есть расы, которые говорят, издавая два, три или больше звуков сразу. Язык Хозяев, ариекайский, еще сравнительно прост. Их речь представляет собой переплетение всего двух голосов, слишком многообразно сложных, чтобы их можно было свести к простым описаниям вроде «бас» и «дискант». Два звука – говорить одним голосом они не умеют – неотделимы друг от друга потому, что одновременно исходят из двух отверстий, одно из которых предназначено для приема пищи, а другое служило, вероятно, для подачи сигнала тревоги.
Первые уклологи слушали, записывали и понимали их. «Сегодня мы слушали, как они говорят о новых домах, – сообщали нам со Скайлом озадаченные люди со старого трида. – Сегодня они обсуждали свою био-работу. Сегодня они слушали имена звезд».