астоящее-прошедшее. Это для того, чтобы э-э-э… – Я уверила его, что знаю, для чего. Он мне уже говорил. Разве можно было слушать его без улыбки? Я слушала его с симпатией, если не с интересом, несколько сотен часов.
– Тебе никогда не приходило в голову, что этот язык невозможен, Ависа? – сказал он. – Не-воз-мо-жен. В нем нет смысла. У них нет полисемии. Слова не указывают на другие предметы: они означают сами себя. Разве можно быть разумными существами и не выработать символический язык? А как они пользуются цифрами? Совершенно непонятно. И послы двойняшки, а не один человек. Когда они говорят на Языке, за их словами нет одного разума…
– Они не двойняшки, любимый, – сказала я.
– Какая разница. Ты права. Клоны. Двойники. Ариекаи думают, что слышат один мозг, но это не так. – Я подняла бровь, и он сказал: – Нет, не так. Похоже, что мы можем говорить с ними лишь благодаря обоюдному заблуждению. То, что мы называем их словами, на самом деле не слова: ведь они ничего не означают. А то, что они считают нашим разумом, на самом деле вовсе не разум. – Я засмеялась, но он не засмеялся вместе со мной. – Тебе следовало бы задуматься, – сказал он. – Разве нет? Каким образом они – я имею в виду служителей – заставляют двоих людей считать себя одним человеком?
– Да, но ведь их не двое, – ответила я. – В этом-то все дело. Здесь твоя теория дает осечку.
– Но их могло быть двое. Должно быть двое. Так что с ними сделали?
В отличие от монозиготных близнецов, у двойников даже отпечаткам пальцев придавали единообразие, делали их одинаковыми. Из принципа. Каждый вечер и каждое утро послов корректировали. Микрохирургическая установка с искусственным мозгом находила любые, даже крошечные изменения или повреждения, индивидуально приобретенные одной половиной пары за день или ночь, и все, не поддававшееся немедленному устранению, тут же копировалось на второй половине. Это, но не только, имел в виду Скайл. Он хотел увидеть детей: маленьких двойников в яслях. Иногда его идеи все еще шокировали меня. Разумеется, такие просьбы оставались без ответа. Он хотел видеть, как растут двойники.
Служители и послы регулярно посещали город, но только неопытные или невоспитанные стали бы расспрашивать их о подробностях этих визитов. В детстве мы взламывали сообщения, находили фотографии и отчеты, которые считали секретными (конечно, они таковыми не были), и по ним составляли свое представление о том, что там происходит.
– Иногда, – рассказывали нам КелВин, – они приглашают нас на так называемые муты. Они поют – без слов или со словами, которых мы не знаем.
– А когда они кончают петь, мы выходим и по очереди поем для них.
– Для чего? – спросила я, а КелВин синхронно ответили:– Не знаем. – И улыбнулись.
Для следующего события, очень непохожего на все предыдущие, мы снова принарядились. На мне было платье со стразами из темно-красного нефрита. Скайл надел фрак и воткнул в петлицу белую розу. Присланный за нами летательный аппарат был биомашиной-полукровкой ариекайского производства, однако его частично живой интерьер был приспособлен под нужды терранцев, а пилотировал его искусственный мозг.
Мы были просто потрясены, когда КелВин сказали, что мы можем сопровождать их. Но не на вечеринку в посольстве. Мы отправлялись в город Хозяев, на Фестиваль Лжецов.
Я провела в иммере тысячи часов. Я побывала в портах десятков стран на десятках планет, испытала даже тот шок, который мы, флокеры, называем детуром, когда, готовые увидеть ни на что не похожий мир, вы прибываете в столицу совершенно нечеловеческого государства, разглядываете его замысловатых обитателей и вдруг начинаете подозревать, что уже бывали здесь раньше. И все же в тот вечер, когда мы со Скайлом наряжались перед визитом в город, я нервничала, как никогда с момента отъезда с Ариеки.
Пока мы летели над крышами и увитыми плющом стенами моего родного маленького гетто, я смотрела в окно. И перевела дух, только когда мы пересекли зону, где кирпичи, дерево и плющ моего детства сменились полимерами и биороботоплотью Хозяев, а паутина переулков уступила место аналогам улиц в другой топографии. Здания-существа разрушали и заменяли другими. Стройплощадки напоминали скотобойню, собачий питомник и каменоломни одновременно.
Нас было человек двадцать: пятеро послов, кучка служащих, и мы. Скайл и я улыбались друг другу сквозь маски, вдыхая испарения портативных эоли. Скоро, слишком скоро мы уже опустились на какую-то крышу и последовали за нашими компаньонами наружу, вниз и внутрь какого-то сооружения в городе.
Сложное, многокомнатное строение, углы которого меня ошеломили. Все, кто когда-либо превозносил мое самообладание, покатывались бы со смеху, если бы видели, как я буквально шарахалась по тем комнатам. Их потолки и стены кишели некими формами механической жизни, напоминавшими помесь краба с цепью. Один добрый служитель сжалился и повел Скайла и меня. Наша группа обходилась без проводника-ариекая. Мне хотелось потрогать стены. Я слышала, как бьется мое сердце. Слышала голоса Хозяев. И вдруг мы оказались среди них. Я еще никогда не видела столько Хозяев сразу.
Комната была живой, ее клетки переливались всеми цветами радуги. Ариекаи говорили поочередно, а послы пели чужие слова вежливости. Из перистальтирующего коридора выплыли еще Хозяева, они были в последнем возрасте и двигались величаво-бессмысленно. Нам свистнул какой-то мост.
Впервые в жизни я увидела молодь Хозяев: курящийся паром питательный бульон бурлил от кишевших в нем угрей. Чуть дальше были ясли-драчунки, где свирепый молодняк второго возраста развлекался и убивал друг друга. В зале, все пространство которого было исчерчено дорожками, подвешенными на сухожилиях, и платформами на мускулистых конечностях, сотни ариекаев с протянутыми дающими и расправленными спинными крыльями, красиво изукрашенными чернилами и натуральным пигментом, ожидали начала Фестиваля Лжецов.
Для Хозяев речь была мыслью. Для них сказать или притвориться, будто говоришь неправду, было все равно, что для меня поверить в заведомую ложь. Их Язык, не имевший названий для того, что не существовало в действительности, не позволял им даже думать об этом; сны были для них реальнее вымысла. Если в мозгах у кого-то из них и возникали какие-то продукты воображения, то они наверняка были туманными и оставались в породивших их головах.
Зато наши послы были людьми. И они прекрасно могли лгать как на их Языке, так и на своем, к непреходящему восторгу Хозяев. Такие айстедфоды [1] лицемерия не существовали – да и откуда им было взяться? – до появления терранцев. Но с тех пор, как возник Послоград, Фестивали Лжецов проводились регулярно: это был один из наших даров Хозяевам. Я о них слышала, но и мечтать не смела оказаться на одном из них.
Наши послы бродили среди сотен поскуливающих ариекаев. Служащие, Скайл и я – все, кто не мог здесь говорить, – наблюдали. Комната была испещрена отверстиями: я слышала ее дыхание.
– Они приветствуют нас, – сказал мне Скайл, прислушавшись к голосам вокруг. Прислушался еще. – Они говорят, что сейчас увидят, гм, мне кажется, чудеса. Он просит нашего первого что-то там выйти к зрителям. Это что-то сложносоставное, подожди, э-э… – Он напрягся. – Нашего первого лжеца.
– Как это по-ихнему? – спросила я.
– Ой, ну ясно как, – сказал он. – Тот-кто-говорит-то-чего-нет, что-то в этом роде.
Мебель экструдировалась в комнате по мере того, как та организовывала себя в амфитеатр. Посол МейБел, пожилые, стильные женщины, вышли и остановились перед ариекаем, в дающем крыле которого появилось что-то вроде волокнистого гриба. Длинные волокна скользнули в отверстия на спине зелле, юлившей у его ног, и похожая на гриб штука издала звук и засверкала, быстро меняя цвета, среди которых то и дело мелькал перламутрово-синий.
Хозяин заговорил.
– Он сказал: «Опиши это», – прошептал Скайл. МейБел ответили, Мей подрезом, Бел – поворотом.
Вдруг ариекаи все, как один, начали сучить ногами. Возникло напряженное возбуждение. Они покачивались и болтали.
– Что они говорят? – спросила я. – МейБел? Что они?…
Скайл посмотрел на меня, как будто не веря.
– Они говорят: «Оно красное».
МейБел откланялись. Ариекаи продолжали шуметь, когда их место занял посол ЛеРой. Ариекай на сцене приласкал свою зелле, и привязанный к ней объект изменил форму и цвет, превратившись в большую зеленую каплю.
– Опиши это, – снова перевел Скайл.
ЛеРой переглянулись и начали.
– Они говорят: «Это птица», – продолжал Скайл. Ариекаи забормотали. Существительное служило кратким обозначением местной крылатой формы жизни, а заодно и послоградских птиц. ЛеРой заговорили опять, и некоторые из ариекаев завопили, потеряв над собой контроль.
– ЛеРой говорят, что она улетает, – сказал мне в маску Скайл. Клянусь, я видела, как ариекаи задирали кораллы своих глаз вверх, точно мертвая плазма и впрямь вспорхнула. Ле и Рой снова заговорили синхронно.
– Они говорят… – Скайл нахмурился, вслушиваясь в их речь. – Они говорят, что оно превратилось в колесо, – сказал он, перекрикивая столпотворение в зале.
Каждый посол солгал по разу. Хозяева пришли в такое возбуждение, которого я никогда не замечала у них прежде, мне даже стало страшно, настолько они были одурманены, буквально опьянены ложью. Скайл напрягся. Комната шептала, эхом откликаясь на эмоции своих обитателей.
Пришла очередь КелВин. Они с выражением начали.
– «И вот исчезают стены», – переводил Скайл. – «А плющ Послограда обвивает наши ноги»… – Хозяева проверили свои конечности. – «…и комната превращается в металл, и я расту, и мы с комнатой сливаемся воедино».
«Довольно», – подумала я, и кто-то, согласный со мной, зашептал на ухо КелВин. Они откланялись и сошли со сцены.
Ариекаи медленно успокаивались. Я думала, что все кончилось. И тут, пока мы сидели и смотрели, на сцену вышли Хозяева.