Бремен был могучей державой, беспрерывно воевавшей с другими странами на Дагостине и в других мирах. А что, если враги пошлют сюда свои военные корабли? Чтобы ударить по Бремену через колонии? Что нам тогда делать, хвататься за винтовки, заряжать наши биологические пушки, целиться в небо? Нет, за такой небольшой простенький геноцид отплатит сам Бремен, если, конечно, там сочтут, что оно того стоит. Стычки в вакууме иногда-пространства, или ужасные странные огненные бои в иммере. Такая угроза плюс изолированность Ариеки в открытом иммере – а также, хотя об этом не говорим, ее незначительность – гарантировали планету от нападений на этом уровне. Однако в военные расчеты Бремена входили и другие факторы.
Ариекаи не были пацифистами. Я слышала, что иногда у них случались непонятные междоусобицы и кровавая вражда; и, что бы ни говорил Уайат, в годы установления контактов между нашими двумя видами случались и вооруженные противостояния, и убийства, по разным мотивам. Но достигнутые между нами соглашения соблюдались неукоснительно, и на протяжении многих поколений никаких проблем не возникало. Поэтому даже самая мысль о том, что ариекаи, их город, могут обратиться против Послограда, казалась абсурдной. Но нас было всего несколько тысяч, а их – тысячи тысяч, и они были вооружены.
Уайат был больше, чем просто бюрократом. Он представлял Бремен, нашего официального протектора; и, как таковой, наверняка был вооружен. Его подчиненные были подозрительно атлетического сложения для простых офисных служащих. Все знали, что в Послограде существовал закрытый склад оружия, к которому имел доступ только Уайат. Тайный бункер, поговаривали, содержал огнестрельное оружие совершенно иной мощности, чем наши жалкие ружьишки. Разумеется, все это лежало там для нашей же защиты, как нам объясняли. Ключи от тайника были закодированы в приращениях чиновников из Бремена. Со стороны Уайата было бестактно и слегка страшновато так неприкрыто заявлять мне, в некотором роде постороннему человеку и другу, тоже в некотором роде, о том, что его служащие – солдаты, а он – их старший офицер.
Он был терпелив, это правда. Он закрывал глаза на мелкое и не очень мелкое воровство из прилетавших миабов и на частичные растраты налоговых выплат, которые Бремен собирал раз в несколько лет. Он поощрял общение своих служащих со служителями и простолюдинами и даже изредка разрешал перекрестные браки. Работа у него была непростая, как у всякого крупного колониального чиновника. Поскольку связь с боссами могла осуществляться лишь оказионально, то от него постоянно требовались инициатива и гибкость. До Уайата его место не однажды занимали чиновницы и чиновники, чья привычка следовать букве закона каждый раз приводила к плачевным результатам. И Уайат считал, что заслуживает уважения за свой супермягкий подход. Он считал, что послы не правы.
Уайат мне нравился, но он был наивен. При всех прочих равных он оставался человеком Бремена. А я понимала, что это значит, даже если он сам отказывался понимать.
Минувшее, 5
Хозяева иногда показывались в поле нашего зрения, одни или небольшими группами, в сопровождении зелле они двигались замедленной рысью по своим переулкам. С какими целями они приходили, кто знает? То ли из любопытства, то ли чтобы срезать путь. Иные заходили глубоко в область дыхания эоли, прямо на окраины Послограда, причем некоторые из них искали сравнения. Это были ариекаи-фанаты.
Раз в несколько дней двое-трое, а то и целый конклав ариекаев появлялись, изящно переступая тонкими хитиновыми ножками. Подрагивая веерами крыльев, принаряженные – в кушаках с бахромой из плавников и филигранных украшений, каждое из которых отзывалось на ветер определенным звуком, таким же броским, как яркий цвет, – ариекаи заходили в «Галстук».
– Наша публика нас требует, – сказал кто-то, когда я увидела такое явление впервые. Несмотря на заезженную остроту, было понятно, что сравнения очень ценят эту публику. В тот единственный раз, когда я убедила Эрсуль пойти со мной, чтобы собрать анекдоты и потом вместе посмеяться над моими новыми товарищами, появление Хозяев полностью вывело ее из равновесия. Сколько я ни уговаривала ее шепотом не бояться ариекаев, она молчала, и лишь пару раз ни к селу ни к городу вставила несколько коротких вежливых фраз. Я и раньше бывала с ней в компании местных, но никогда еще эта компания не была такой неформальной, такой свободной от официальных процедур, принятых в Послограде, и подчинения неведомым желаниям Хозяев. Больше она со мной туда не ходила.
Владелец «Галстука» и его клиенты любезно не обращали внимания на Хозяев, пока те перешептывались между собой. Кораллы их глаз тянулись к нам, растопырив отростки, и осматривали нас, а мы смотрели на них. Официанты и посетители привычно скользили мимо них. Разглядывая нас, Хозяева негромко о чем-то переговаривались.
– Говорит, что ищет того, кто балансировал с металлом, – обычно переводил кто-нибудь. – Это ты, Бернхам. Встань, парень! Пусть тебя узнают.
– Говорят о твоей одежде, Саша.
– Вон тот говорит, что я полезнее тебя – он меня все время произносит.
– Я не это имел в виду, ты, нахал… – И так далее. Иногда, когда меня обступали Хозяева, мне приходилось гнать внезапно нахлынувшие воспоминания о себе-девочке в том ресторане.
Частых визитеров было легко распознать по расположению глаз-кораллов, по пятнам на спинном крыле. В порыве озорства мы окрестили их согласно этим особенностям: Коренастый, Круассан, Пятерка. Похоже, что и они нас тоже легко различали.
Мы узнали, у кого какие сравнения были любимыми. Так, меня регулярно произносил один высокий Хозяин с ярким черно-красным спинным плавником, так похожим на юбку для фламенко, что мы прозвали его Испанской Танцовщицей.
– Он делает такую замечательную штуку, – сказал мне Хассер. Он знал, что я почти ничего не понимала. – Когда говорит о тебе. – Я видела, что он подыскивает слова, чтобы передать нюансы. – «Когда мы говорим о говорении, – говорит он, – большинство из нас как та девочка, которая съела то, что ей дали. Но с ней мы можем выбирать, что мы говорим». Он просто виртуоз. – Видя выражение моего лица, он пожал плечами и хотел оставить эту тему, но я заставила его объяснить.
В основном мое сравнение использовали, когда хотели сказать, что приходится обходиться тем, что есть. Испанская Танцовщица и его друзья каким-то странным риторическим вывертом, переносом ударения с одного слога на другой умудрялись передать мною потенциальную перемену. В этом был особый шик, от которого Хозяева приходили в экстаз. Я не знала, всегда ли они были так заворожены Языком или их одержимость стала результатом взаимодействия с послами и нами, странными безъЯзыкими существами.
Скайлу всегда хотелось в подробностях знать, как было дело, кто и что говорил, кто из Хозяев присутствовал.
– Так не честно, – говорила я ему. – Пойти туда со мной ты не соглашаешься, а потом злишься, если я не могу повторить всю эту скучную дребедень, которую там говорили.
– Мне там не обрадуются, ты это знаешь. – Это была правда. – А ты зачем ходишь, если там так скучно?
Это тоже был резонный вопрос. Восторг, с которым другие сравнения встречали каждый визит Хозяев, и глубина их бесед, точнее, ее отсутствие, когда Хозяев не было, каждый раз сильно меня раздражали. И все же меня не оставляло ощущение, что именно там может случиться нечто очень важное.
Один Хозяин часто сопровождал Испанскую Танцовщицу. Он был коренастее прочих, с узловатыми ногами, с провисшим брюхом, свидетельствами приближающейся старости. По какой-то забытой мной причине мы звали его Улей.
– Я видела его раньше, – сказала Шанита. Он говорил беспрерывно, а мы слушали, но его речь казалась составленной из неоконченных предложений. Мы ничего не понимали. И тут я вспомнила, где видела его раньше: во время моего самого первого визита в город. Он участвовал тогда в Фестивале Лжецов. Это ему лучше всех удалось неправильно описать целевой объект. Он назвал не тот цвет.
– Это лжец, – сказала я. И щелкнула пальцами. – Я тоже его видела.
– Хм, – сказал Валдик. Вид у него был недоверчивый. – А что он говорит сейчас? – Улей ходил кругами, рассматривая нас, скреб своим дающим плавником воздух.
– «Вот так, вот так», – переводил Хассер. Он тряхнул головой, ничего, мол, не понимаю. – «Похожи, они, сходные, разные, не одинаковые, одинаковые».
«Галстук» был не единственным местом, где мы собирались, но чаще всего это происходило именно там. Время от времени мы назначали собрание в каком-нибудь ресторане недалеко от торговых кварталов или на открытых скамьях другого заведения вблизи канала, но такие выходы всегда планировались заранее, да и то скорее из чувства приличия и нежелания прослыть закоснелыми консерваторами. Однако именно «Галстук» был тем самым местом, где привыкли искать нас жаждавшие встречи Хозяева, а поскольку мы не меньше их жаждали быть найденными, то это место и стало главным для нас.
Сравнения считали себя чем-то вроде дискуссионного клуба, где инакомыслие было допустимо, но лишь до определенной степени. Один раз некий молодой человек пытался вовлечь нас в полемику, которая от пропаганды независимости перешла к прямому подстрекательству к мятежу и нападкам на служителей, так что мне пришлось вмешаться, чтобы его не побили.
Я отвела его в сторону.
– Уходи, – сказала я ему. Столпившиеся сравнения осыпали его колкостями, кричали ему, чтобы он вернулся и попробовал еще что-нибудь сказать против послов.
Он сказал:
– А я-то думал, что они радикалы. – Вид у него был до того потерянный, что мне даже захотелось обнять его, чтобы утешить.
– Эти-то? Ну, это смотря у кого спрашивать, – сказала я. – Да, с точки зрения Бремена они предатели. Но служителям они преданы больше, чем те сами.
Политика плебисцита в Послограде была абсурдом. Ведь никто, кроме послов, не мог говорить с Хозяевами! А что до завсегдатаев «Галстука», то, даже если не принимать во внимание неизбежный коллапс Послограда в случае исчезновения послов, кто еще, кроме них, стал бы произносить этих мужчин и женщин, так гордившихся своей ролью сравнений?