Валдик разглагольствовал в «Галстуке» о природе сравнений и роли Языка. Говорил он путано, но трогательно и страстно.
– Нигде больше нет ничего похожего, – говорил Валдик. – Во всей вселенной нет другого такого языка. В котором каждое слово правда. Только представьте, что это значит – потерять такую редкость?
– Ты нечестен с Валдиком, – сказала я Скайлу в один из его редких визитов в бывший наш дом.
– Черт, он уже не ребенок, Ависа, – ответил он. Он собирал одежду и бумаги. И даже не взглянул на меня, роясь в шкафах. – Он сам знает, что ему нужно.
Когда я шла мимо руин, мне в руки сунули листовку из дешевой нанотехнической бумаги, над которой, едва я ее развернула, вскочила голограмма. Я вздрогнула: на моей ладони стояла голова Валдика с яблоко величиной.
ДРУМАН, – гласила она, – В БОРЬБЕ ПРОТИВ ЛЖИ. Время и место, не в «Галстуке», а в каком-то маленьком зале. После этого я еще не раз замечала объявления об этой и подобных встречах на рекламных экранах, где они появлялись закодированными или в виде хакерских надоедливых голограмм. Я сходила туда. Думала, что встречу Скайла, но его не было. Я стояла в заднем ряду.
Валдик надел проектор, и голограммы с его изображением беспорядочно замелькали по всему помещению, как атмосферные помехи. В передних рядах я увидела Шаниту, Дариуса, Хассера и другие сравнения и тропы. Валдик проповедовал. Оратор он был неважный. Понятия не имею, как, при его посредственности, он ухитрился собрать столько сторонников – наверное, из-за штиля. Религиозные глупости так и сыпались из него – «два голоса, но одна истина, ибо что есть истина, как не двойственность, раздвоенность, существующая не как конфликт, но как две формы одной правды» и так далее.
Зал не был заполнен и на четверть. Пришли снисходительные друзья, любопытствующие, изгои других культов. Ассамблея безнадежных и скучающих. Когда я пришла домой, Скайл общался с кем-то в сети. При виде меня он фальшиво улыбнулся, а потом повернулся так, чтобы я не могла видеть движения его рта. Я подумала: что, если снять Валдика с должности, на которую он сам себя назначил, и тем самым лишить Скайла его орудия – в этом я была убеждена, – не излечится ли он от своей мании?
– Что мы можем поделать? – сказали КелВин. – В этих собраниях нет ничего противозаконного.
– Вы можете поделать все, что захотите.
– Ну…
– Мы могли бы задержать Друмана в административных целях…
– …но неужели тебе и в самом деле это нужно?
– Да! – сказала я, хотя, разумеется, ничего подобного мне не было нужно, да и они не стали бы этого делать.
– Слушай, – сказали они. – Успокойся.
– Мы приглядим за Скайлом.
– Мы проследим, чтобы с ним ничего не случилось. – Это они исполнили, хотя совсем не так, как я предполагала.
Минувшее, 9
Кто-то запустил программу-вирус в бродячих автомов Послограда и заразил их манией Валдика. Они стали проповедниками его новой церкви. Их красноречие зависело от изощренности их процессоров: большинство просто впадали в экстаз, но у некоторых неожиданно открылся дар теологов. Как и прежде, они бродили по улицам, но теперь они подходили к людям и заклинали их защитить от грехопадения язык, двуустый Язык истины, которому нам, бедным грешникам (дешевая риторика), осужденным вечно барахтаться во лжи, дано хотя бы служить, и так далее в том же духе.
Автомов запрограммировали и отпустили, и они делали свое дело, однако инфекция оказалась липучей, и, пока бродячие проповедники неделями пытались обращать нас в свою веру, их программы деградировали, и постепенно вместо заложенного в них катехизиса стали все чаще выдавать протестантские, даже сектантские лозунги. «Мы – слуги ангелов, – заявила мне одна машина, пошатываясь, как попрошайка. – Мы – слуги говорящих ангелов, божественного языка». Вирус закрылся, когда порожденные им теории слишком далеко отошли от своего первоисточника – ортодоксального друманианства.
Я спросила Эрсуль, не затронула ли ее эта болезнь, не почувствовала ли она щекотки вирусов. Но она считала других автомов слабоумными, и сказала, что да, кое-что она ощущала, но это для нее не опасно. Разумеется, подозрение пало на Валдика и его радикально настроенные сравнения, однако доказать, что именно они запрограммировали машины, не удалось, и, инцидент, хотя и неприятный, был исчерпан.
Не знай я, что Скайл – никудышний программист, я бы подумала, что это его рук дело.
Теперь я ходила в «Галстук» исключительно в целях социальной диагностики. Многие из бывших завсегдатаев перестали там появляться: пророческие заявления Валдика оттолкнули их, и они основали свой салон сравнений-отказников. Их место заняли другие. Я ходила слушать Валдика, повинуясь тому, что сама называла порнографией обреченного начинания, и, может быть, надеясь услышать что-нибудь такое, что позволит властям вмешаться. Он воспевал послов (в его терминологии, иерофантов-посредников); выражал благодарность за то, что он сравнение, правда, часть языка во плоти.
Сурль/Теш-Эчер с Испанской Танцовщицей и другими были на последнем собрании Валдика, куда ходила и я. Последователей у него стало больше, и я решила, что, наверное, его техника совершенствуется и он лжет все лучше и лучше. Они смотрели друг на друга. Валдик злился. Чувствовал ли Хозяин его враждебность, мне было непонятно. Пришел Хассер – единственный, кто сохранил друзей в обоих лагерях расколовшихся сравнений. Он узнал меня, его лицо выразило чувство, для которого у меня нет названия; оно напоминало мне мое собственное. Неловкость, вот самое точное определение, которое я могу подобрать.
– Тебя это не волнует? – спросила я у Эрсуль.
– Я же тебе говорила, – сказала она. – У меня иммунитет.
– Нет, я не об этом… я о твоем мнении. Ты когда-нибудь об этом думаешь? Я имею в виду, то, что некоторые Хозяева учатся говорить… в обход правды, тебя это как-нибудь волнует? – Она ничего не ответила, поэтому я добавила: – Учатся лгать.
Мы сидели в баре на одной из торговых улиц Послограда. Эрсуль, довольно известная в определенных кругах, привлекала взгляды слегка забогатевших юнцов. Наша тихая беседа проходила под музыку и звон бокалов. Эрсуль не отвечала.
– Что-то меняется. Может, к добру, а может, и нет, – сказала, наконец, я.
Она обратила ко мне свою проекцию лица, которое, случайно или в соответствии с запрограммированной в нее неоднозначностью реакции на возбудители, хранило непроницаемое выражение. Она молчала. От этого таинственного молчания мне стало не по себе, и я завела речь о чем-то другом, на что она отвечала как всегда, со всей утрированной доверительностью нашей дружбы.
Для меня никогда не имело особого значения то, что я сравнение: проповеди Валдика были мне безразличны. Все дело в Скайле, говорила я себе: но нет, хотя я переживала за него, это было не все. Но в чем еще тут было дело, я так и не поняла.
– Так что вы предпринимаете? – спросила я у КелВин. Как я понимала, теперь встревожились даже послы. У новой философии вряд ли могло быть больше трех-четырех десятков серьезных последователей, но любое проявление страсти пугало послоградцев. Хозяева наверняка что-то учуяли: в пределах эолийского дыхания наших кварталов мне попадалось больше ариекаев, чем когда бы то ни было.
– Мы ведем переговоры с Хозяевами, – сказали КелВин. – Мы думаем устроить…
– …праздник.
– Здесь, в Послограде.
– Чтобы подчеркнуть, что здесь они у себя дома, в некотором смысле.
– Понятно, – медленно сказала я. Сроду не слышала ни об одном ариекайском празднике в Послограде. – Но разве он не должен… Что вы думаете делать с Валдиком?
Один из КелВин глядел прямо на меня, другой отводил взгляд. Я злилась, но не знала на кого. Скайл скрывался где-то в компании радикальных сравнений или служителей и даже не отвечал на мои сигналы, и это никого, похоже, не волновало. А я металась между кликами и секретами. И не могла понять, то ли я такая проницательная, то ли сумасшедшая.
– Это все штиль, Авви, – сказала мне позже Эрсуль. – Вот что происходит. Ты так говоришь, как будто настал конец света. Думаю… – Она сделала паузу. – Ты расстроена из-за Скайла. Ты его любишь, а он от тебя сбежал. – Она запнулась точно так, как это сделал бы задумавшийся человек.
Представители ариекаев прибывали в летательных аппаратах, чтобы планировать этот гибридный фестиваль. Я часто бывала в посольстве, флокировала, и там познакомилась со всеми. У одного высокого крепкого ариекая на веерном плавнике было пятно, напоминавшую птицу в кроне дерева, и я назвала его Грушей.
– Это как раз то, что нам нужно, – сказали КелВин. – Мы слишком напряжены.
– Устроим парад, ярмарку и игры для терранцев…
– …и праздник лжи для Хозяев.
– А как же Валдик? – снова спросила я. – И Скайл?
– Валдик ничтожество.
– Скайла мы не видели уже пару недель.
– Так где же он?
– Не волнуйся.
– Все будет в порядке.
– Честно говоря, этот праздник должен решить сразу все проблемы.
На мой взгляд, это было абсурдно. Но со мной никто не соглашался. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой.
Праздник должен был состояться на площади вблизи южной границы Послограда. Его уже обозвали Праздником Вольности: имелась в виду вольность как свобода и как неправда. При чем тут была свобода, я так и не поняла. Но рекламы, пропагандирующие и объясняющие это идиотское название, были уже запущены.
Валдик жил на востоке Послограда. Его дверь выходила на веранду, откуда открывался вид на тихий канал и сад, полный цветов, птиц – настоящих и измененных – и всякой местной живности.
– Ависа, – сказал он медленно, открыв мне дверь. Если он удивился, то хорошо это скрыл.
– Валдик, – сказала я. – Ты можешь мне помочь? Мне надо найти Скайла.
Его облегчение было очевидным.
– У тебя все в порядке? – сказал он.
– Да, – сказала я. – Нет. Я просто… давно его не видела… – Мои колебания были неподдельными, хотя на самом деле я пришла к нему вовсе не из-за Скайла, а для того, чтобы оценить самого Валдика и его теологию. Он провел меня внутрь, и я увидела все признаки его новой веры. Повсюду валялись бумаги, была разбросана всякая белиберда, ощущался неуместный сектантский аскетизм.