Мы сдавали экзамен. Сначала нас слушали другие послы и служители, а в конце нам надо было поговорить с Хозяином. Он ждал. Не знаю, что в его представлении происходило и как его попросили помочь. «Здравствуйте», – сказали УилСон, когда подошла их очередь.
Мы сразу увидели, что-то пошло не так, – сказал он. – По тому, как двигался тот ариекай. Каждый раз, заговаривая с нами, они словно пробуют наш мозг, и каждый раз находят его чужим. Так что это довольно сложная штука. Но если две половинки одного посла недостаточно… спаяны друг с другом? Не два разных голоса: вполне близкие, чтобы говорить на Языке и быть понятыми. Но понятыми не так? Шиворот-навыворот? – Я молчала.
Ты знаешь, что такое для них Язык, – сказал Брен. – Что они слышат за словами. А что, если они слышат понятные слова и знают, что это слова, но они как бы расколоты на части? Послы говорят в эмоциональном союзе. Это наша работа. А что, если этот союз есть и в то же время его нет? – Он ждал. – Невозможное, вот как это называется. Прямо тут, стоит перед тобой. И это ударяет им в голову. Они как будто ширяются. Для них это как галлюцинация – и есть, и нет. Противоречие, от которого они ловят кайф.
Может быть, не все. Каждый Хозяин, с которым заговаривали УилСон, понимал, что тут что-то не так, но некоторые… – Он пожал плечами. – Пьянели. От их слов. Что бы УилСон ни говорили. «Хороший сегодня денек»; «Передайте, пожалуйста, чай»; что угодно. Хозяева это слышали и либо теряли голову, либо начинали хотеть еще и еще.
Послы – ораторы, а те, к кому обращены их речи, – оратеи. Оратеи – это наркоманы. А их наркотик – Язык послов.
Снаружи люди испуганной карнавальной толпой бежали по улицам. Где-то рвались фейерверки. Брен снова наполнил мой стакан.
– Что с ними стало? – спросила я.
– С УилСон? Их отправили в карантин, и они умерли. – Он выпил. – Все меня уважают, но это не мешает им меня ненавидеть, – сказал Брен. – Я их понимаю. Им не нравится вид моей раны. – Он написал в воздухе свое имя – полное имя, все семь букв: БренДан. Было время, когда он был БренДан, точнее, Брен/Дан. Потом его двойник умер, и он стал БренДан, Брен… он не мог правильно произнести свое собственное имя.
БренДан долго задумчиво смотрел на меня. Подошел к столу.
– Позволь, я тебе кое-что покажу.
Он бросил мне почти плоскую коробочку. Внутри лежали два обруча. Его и его двойника Дана. Я рассматривала филигранные колечки, проводки и контакты, четко выведенные инициалы и серебряные листики. Застежки были перепилены. Взглянув на него, я увидела крохотные отметины у него на шее, там, где когда-то крепился обруч.
– О чем ты думаешь? – спросил он. – Думаешь, я храню их здесь, чтобы всегда были под рукой? Или ты думаешь, что я их прячу, стараюсь забыть? Ависа. Если бы я выбросил его обруч и сохранил свой, ты бы думала, что я цепляюсь за свое былое «я» или не могу простить ему его смерть. Выброси я их оба, ты бы видела во мне человека, отказавшегося от своего прошлого. Если бы я сохранил его, но выбросил свой, ты бы сказала, что я не даю ему уйти. И так всегда, что бы я ни сделал. Это не твоя вина. Ты же не нарочно, мы все так думаем. Что бы я ни сделал, объяснение всегда найдется, не одно, так другое.
(Позже, когда мы были вместе в третий раз, – сначала вернулась к нему я, потом он пришел ко мне, – он сказал: «Смотрю на этот обруч и ненавижу его». Я промолчала. Да и что я могла ответить? Мы сидели на диване в моих комнатах. Не таких шикарных, как у него. «Не знаю, когда это началось, – сказал он. – Я долго считал, что ненавижу его за то, что он умер, бедняга. Но, по-моему, все началось раньше. Не вини меня. – Его голос внезапно стал жалобным. – Уверен, он тоже ненавидел меня. Никто из нас не был в этом виноват».)
– Знаешь, а они ведь, наверное, подозревали, что может случиться, – сказал Брен. – Послы. Ведь именно разнояйцевые всегда были особенно подвержены… неслиянию… ровно настолько, чтобы превратить пару-тройку ариекаев в оратеев. Именно таких и придерживали. Прочие смутьяны уходили в самоволку или смешивались с местными.
– Думаешь, они знали? – переспросила я. – И кто куда уходил?
– Они наверняка надеялись, что ЭзРа окажутся наркотиком, – сказал он. – Выведут из строя одного-другого Хозяина, и больше никакого проку с них не будет. Еще одна оплошность Бремена. С тех пор, как они услыхали про ЭзРа, они только о том и думали, кто кого переиграет и кто кому будет диктовать условия.
– Знаю, – сказала я. Но раз такое уже было, в Бремене тоже должны были об этом знать. Так зачем их послали?
– Знать об оратеях, ты имеешь в виду? А с чего бы мы стали сообщать Бремену о них? Не знаю точно, на что они надеялись, но то, что ЭзРа вообще позволили говорить, планировалось как своего рода ответный удар посольства. Хотя такого эффекта они, по-моему, не ожидали. Не в такой степени. Не такого Языка, существующего, и в то же время настолько невозможного, настолько отравляющего, что он обращает в зависимость любого Хозяина, который его услышит. А те распространяют слух о нем дальше. Все без ума от нового посла.
Наш привычный пантеон бедствовал, отчаянно нуждаясь в инъекциях Эза и Ра, говорящих вместе и превращающих Язык в коктейль противоречий, намеков и отпущенных на свободу значений. Мы проживали в городе наркоманов. Процессия, которую я видела, была мольбой.
– Что теперь будет? – спросила я. В комнате стояла тишина. В городе жили сотни тысяч ариекаев. А может, и миллионы. Я точно не знала. Мы тогда вообще почти ничего не знали. Их мысли – это их Язык. ЭзРа заговорили на нем и изменили его. И скоро все Хозяева, где бы они ни были, получат жесткий приказ, которому они не смогут не подчиниться: делай что угодно, но слушай болтовню новоиспеченного бюрократа.
– Всеблагой Иисус Фаротектон Христос, просвети нас, – сказала я.
– Это, – повторил Брен, – конец света.
10
Ариекаи объяснили нам, что будет дальше. Я услышала об этом раньше, но и другие послоградцы скоро поняли, что Хозяева стали наркоманами, хотя и не знали, как и отчего. Подозреваю, что в посольстве все это время делили власть, и кто-то по привычке, без всякого рационального объяснения, пытался скрыть информацию. Не вышло.
Атмосфера на улицах Послограда напоминала карнавал и апокалипсис одновременно: одни предчувствовали конец; другие радовались или испытывали головокружение, которое принимали за радость. Констебли перехватывали людей в биоадаптированных костюмах, целенаправленно шагавших к городским окраинам, чтобы выйти в город и не задохнуться.
– Никуда вы не пойдете! – говорили полицейские. – Снимайте. Люди гибнут… – Кто-то из желающих увидеть город, наверное, все же прорывался. Послоградцы чего-то хотели от Хозяев. Напрасно – ариекаи видели в них не разумных существ, а живую собственность послов.
Всеми правдами и неправдами мне удалось проникнуть в посольство еще раз. Увидев, как там бегают послы, мне на мгновение стало их жалко. Никто не задавал мне никаких вопросов. Даже ЖасМин, кажется, позабыли о своей неприязни ко мне. Кто-то из ЭдГар поцеловал меня, очень удивив этим. Его двойника нигде не было видно. В глазах Эда или Гара была тревога, вызванная чрезмерным растяжением создаваемого обручами поля.
– А где?… – спросила я.
– Идет, идет. – Разлучение, наверное, мешало им сосредоточиться. Мы почти не говорили, пока его двойник не появился откуда-то из-за угла и не подошел к нам.
– Вы были в городе? – спросила я. (Разумеется. С нами никто не разговаривает.) Знаете, что происходит? (Нет. Нет.) А где ЭзРа? Где Уайат? (Не знаю. Какая разница.)
– Как, вы даже не знаете, где ЭзРа? – сказала я. – После всего, что они тут натворили? Пусть, значит, и дальше козни строят?
– Козни? – засмеялись Эд и Гар. – Да они друг с другом не разговаривают.
Ариекайский живой корабль плыл к нам над городом, по которому от здания к зданию уже перетекали признаки таинственной хвори. Едва лапы летуна коснулись посадочной площадки, мы спешно организовали какой-никакой прием. Возможно, с моей стороны несколько самонадеянно говорить «мы», но я в те дни стала частью общины, сплотившейся вокруг служителей и послов, и, по-моему, никто не возражал против этого.
Там были все послы, которых я только видела. Ариекаи входили в наш зал с порывами дыхания эоли, нашего ветра, и золоченые занавеси развевались вокруг них, точно плащи. Их ноги цокали по половицам из измененного дерева, точно ногти. В этот раз их было не так много, как в прошлый, зато группа была более официальной. ХоаКин и МейБел шагнули вперед, за ними потянулись остальные. Стороны наблюдали друг за другом. Кораллы глаз тянулись к нам.
Ариекаи заговорили так быстро, что никто, кроме самых продвинутых знатоков Языка, ничего не понял. Я обернулась, чтобы посмотреть на реакцию людей, и вдруг увидела мужа. Он стоял в дверном проеме, а с ним – наш новый посол.
Я была первой, но вскоре другие тоже стали их замечать, и по залу полетели ахи и вздохи. Ра, высокий и как будто измученный, стоял в позе, в которой надежда мешалась с отчаянием. За ним уставился в пол Эз. Весь его петушиный задор как рукой сняло. Прибавления были неактивны.
Скайл увидел меня. Выдержав мой взгляд, он продолжал осматривать комнату. Судя по тому, где он стоял, он мог поддерживать ЭзРа, или охранять их, или угрожать им.
Некоторых визитеров я узнала. Промелькнуло крыло с силуэтом птицы на ветке. Грушевое Дерево. Я уставилась на него. Хозяева произнесли имя ЭзРа: Эз/Ра.
ЭзРа проявили достоинство и вышли вперед. Ариекаи заговорили – сначала один, потом другой, и вот уже все тарахтели вместе, перебивая друг друга, пока, наконец, не воцарилось нечто похожее на порядок. Кто-то начал переводить их слова.
Вот как это будет.
Неуточненное будущее время, редкое для Языка. Это было даже не желание: все, что могли видеть Хозяева, это как оно теперь будет. Никаких обсуждений они также не допускали: позже мы все поймем. Подробности тоже не оговаривались. В их словах звучала не просьба и даже не требование. В них звучала нужда. Они нуждались: вот все, что они сказали, многократно и каждый по-своему.