Я поняла, что его глаза тосковали не по мне, по крайней мере, не по мне одной. Я смотрела ему в глаза. Вин попятился назад, к брату, но еще несколько секунд глядел на меня, прежде чем повернуться ко мне спиной.
12
Я ходила в город с МагДа и служителями, в составе группы, пытавшейся поддерживать жизнь в парализованном Послограде. Надев эоли, выдыхавшие воздух, которым можно было дышать, я вступила, наконец, в его пределы. Лететь на корвиде мы не решились: системы обеспечения безопасности посадок теперь часто не работали.
Ждать мы не могли – наше живое медицинское оборудование, наши пищевые технологии, живые корни и стебли нашей водопроводной системы требовали внимания ариекаев. А еще, я думаю, что-то в нас самих требовало проверки, толкало нас к тому, чтобы разобраться в происходящем. Словно мифические исследователи-полярники или пионеры хомо-диаспоры, мы смыкали наши ряды и несли аборигенам товары для обмена.
Дома содрогались, когда мы шли мимо, реагируя на нас, как организм на вторжение микробов. Ариекаи видели нас. Они шептались, а МагДа заговаривали с ними, и, судя по их ответам, они не всегда понимали, что мы здесь. Мы не имели значения. Мы проходили мимо молчавших громкоговорителей, установленных служителями, и возле каждого толпились ариекаи. Эти были самые заядлые: со временем мы научились различать степени зависимости. Они ждали новых звуков, шепчась друг с другом и с громкоговорителем, повторяя слова, которые в последний раз произносили ЭзРа.
Теперь Ра приходилось посулами и угрозами заставлять Эза говорить. Ему даже пошли на уступки – ведь его, словно капризного ребенка, то задабривали, то грозили ему наказанием, – позволили выбирать тему, в пределах бартерных договоренностей, конечно. И потому теперь мы постоянно выслушивали переведенные на Язык многословные истории из прошлого Эза. Если во время какого-нибудь похода в город включались громкоговорители и ЭзРа начинали вещать, то от них буквально некуда было деться. Один Бог знает, о чем думал Ра, произнося те банальности, которыми, по желанию Эза, должна была упиваться ариекайская толпа.
…Я всегда ощущал свое отличие от окружающих, твердили потом ариекаи. Мы шли через мозаику эзова эго, которую наперебой складывали вокруг нас десятки голосов. Она никогда меня не понимала,…так что теперь настала моя очередь,…ничего уже не будет таким, как прежде… Было почти непереносимо слушать, как ариекаи повторяют все это. Эз, насколько я понимала, пропускал в своей жизни большие периоды. Он не просто травил байки, он излагал автобиографию. Именно тогда, доносился до меня голос какого-нибудь ариекая, начались серьезные проблемы, а что было потом, услышите, если немного подождете. Каждый свой рассказ он завершал, оставляя своего героя – то есть себя – в пиковой ситуации, как будто это могло обострить жажду его слушателей. Они слушали бы его не менее внимательно, если бы он излагал детали налога на импорт, или законы, регулирующие строительные требования, или пересказывал им свои сны, или читал наизусть списки покупок.
Обычно мы направлялись в какую-нибудь детскую по производству живых машин, в наполненный воспоминаниями крематорий, в резиденцию или громадное утепленное логово или куда-нибудь еще, усилиями МагДа или других послов находили там Хозяина, который был нам нужен, и пускались с ним в осторожнейшую дискуссию. Нелегкое это дело, переговоры с экзотом-наркоманом. Но все же обычно нам удавалось чего-нибудь достичь. И тогда в компании кого-то из Хозяев, или с клеткой, полной инструментов-паразитов, необходимых для нашего хозяйства, или вооруженные картами и планами, которые мы учились использовать и составлять, мы уходили тем же путем, каким пришли. Экспедиция всегда занимала целый день. Город неизменно реагировал на нас очень бурно, его стены покрывались потом, оконные отверстия распахивались. Уши, которые отрастили все дома, выжидающе двигались.
Это была еще одна причина, по которой мы предпочитали не ходить в город, когда передавали ЭзРа. Не одна я находила отталкивающей жадность домов и их обитателей, лихорадочное подслушивание стен.
Порядок, пусть относительный и не исключающий опасностей, все же существовал: коллапс мог оказаться абсолютным. Корабль прилетит. До тех пор нам придется жить на краю пропасти. Потом мы улетим, оставив позади целую планету ариекаев, которые будут изнемогать в ломке. Об этом, как и о том, что будет после, я не могла думать в тот момент. Немало времени пройдет, прежде чем мы позволим себе роскошь чувства вины.
В экспедициях нам не раз встречались одни и те же ариекаи. Мы прозвали их Ножницы, Красная Тряпка, Скалли. При первых звуках передачи ЭзРа они навостряли уши так же быстро, как остальные. Но в остальное время они сотрудничали с нами, как прежде: по всей видимости, среди ариекаев тоже появлялись кадры вроде нас; те, кто, со своей стороны, тоже пытался поддерживать порядок. Им было труднее, ведь они были больны.
В Послограде тем временем стало все сильнее проявляться конструктивное начало. Школы и ясли заработали снова. Хотя никто не понимал, на чем теперь держится наша экономика, дежурные родители в основном не бросали своих подопечных, больницы и другие общественные учреждения продолжали работать как обычно. Суровая необходимость заставила горожан забыть на время о прибылях и взаиморасчетах, которые были двигателями системы производства и распределения в прошлом.
Не подумайте, однако, будто жизнь шла естественным путем. Послоград агонизировал. Возвращаясь из экспедиций, мы вступали на полные опасностей улицы. Нас сопровождали констебли. Рука не поднималась наказывать тех, кто решил встретить конец, пируя. К тому же мы и сами когда-то прошли через вечеринки. (Я все ждала, когда же я, наконец, встречу на одной из них Скайла: но он мне так и не попался.) Но комендантский час был непоколебим. За его нарушение констебли даже стреляли в людей, их валявшиеся на улицах тела потом прикрывали в программах новостей расплывчатыми клеточками. В Послограде то и дело случались драки, вооруженные нападения, убийства. Люди кончали с собой.
На самоубийства тоже бывает мода, наши стали печальными и драматическими. Многие, надев маску для дыхания, просто выходили на так называемую Оутс-роуд и шли из Послограда в город; но и там не останавливались, а продолжали идти, пока, как утверждали некоторые, не проходили его насквозь; они шли навстречу судьбе. Но самым распространенным способом для тех, кто видел единственный выход в смерти, была петля. По какому протоколу, не знаю, но редакторы новостей решили, что бескровные тела повесившихся можно показывать открыто. Мы привыкли к виду висящих мертвецов.
О самоубийствах послов в новостях не рассказывали.
МагДа показывали мне кадры, на которых тела Ген и Ри переплелись на одной кровати из-за спазмов, вызванных ядом.
– А где ШелБи? – спросила я. ШелБи и ГенРи были неразлучны.
– Исчезли, – ответили МагДа.
– Найдутся, – сказала Маг. Да добавила:
– Мертвыми.
– ГенРи не последние.
– Скоро это уже невозможно будет скрывать.
– Вообще-то, учитывая размеры населения…
– …уровень самоубийств среди послов превышает средний.
– Мы убиваем себя чаще других.
– Что ж, – сказала я. Ничего личного. – Полагаю, это неудивительно.
– В самом деле, – сказали МагДа.
– Ничего удивительного.
– А чему тут удивляться?
Мы переловили часть бродячих автомов и напичкали их софтом, какой имели, в надежде, что они поумнеют. Но они оставались непригодными даже для выполнения повседневных задач.
Эрсуль по-прежнему не отвечала ни на мои звонки, ни на звонки других, как я выяснила позже. Подсчитав, сколько дней я ее не видела, я устыдилась и внезапно испугалась. И пошла к ней домой. Одна: у нее были другие знакомые среди новых служащих, но, если что-нибудь из того, что я себе навоображала, действительно произошло, то я не выдержу, если со мной будет еще кто-то.
Однако она почти без промедления открыла на мой стук.
– Эрсуль? – сказала я. – Эрсуль?
Она приветствовала меня со своим обычным сардоническим юмором, как будто ее имя не прозвучало вопросом. Я ничего не понимала. Она поинтересовалась, как я поживаю, сказала что-то о своей работе. Я не перебивала ее, пока она наливала мне выпить. Когда я спросила ее, где она была, чем занималась, почему не отвечала на мои сообщения, она сделала вид, что не услышала.
– Что происходит? – спросила я. Мне надо было понять, что она знала о нашей катастрофе. Я задала вопрос, ее лицо-аватар застыло, вздрогнуло и снова стало прежним, а она, как ни в чем не бывало, продолжала свою бессмысленную болтовню и бесцельные занятия. На мой вопрос она не ответила.
– Пойдем со мной, – сказала я. Я звала ее работать с МагДа, с нами. Звала в город. Но, стоило мне предложить ей покинуть комнату, как снова повторялось заикание. Она словно перематывала назад пленку и, как ни в чем не бывало, продолжала болтовню о чем-то устаревшем или незначительном.
– Тут либо какой-то сбой, либо она делает это нарочно, – сказала мне потом замученная посольская программистка, когда я описала ей ситуацию. «Думаешь?» – вертелось у меня на языке, но она пояснила: с автомами такое бывает, они как дети, которые затыкают пальцами уши и поют «ничего не слышу».
Выходя от Эрсуль, я увидела на площадке перед ее дверью письмо, открытое и выброшенное. Она ничем не показала, что знает о нем, хотя я очень медленно наклонилась и, не сводя с нее глаз, подняла его.
«Дорогая Эрсуль, – было написано в нем, – я за тебя беспокоюсь. Конечно, происходящее пугает всех нас, но я все же тревожусь…» и так далее. Пока я читала, Эрсуль ждала. Интересно, какое у меня было лицо? Дух-то у меня захватило, это точно. Я читала, а ее аватар моргал.
Имени в конце письма я не узнала. Судя по тому, как оно плыло у меня перед глазами, когда я наклонилась, чтобы положить письмо назад, руки у меня дрожали. Сколько же у нее было друзей? Может быть, я была ее центровой версией лучшей подруги, вхожей к служителям? Может, и у остальных тоже были свои ниши? И, наверное, мы все волновались за нее.