Тут я остановилась и сложила письмо. Даже Кел смотрел на меня с некоторой симпатией.
– Однажды он был человеком, – сказала я. – Не хочу в этом участвовать. – Он не тот, за кого я вышла замуж, могла бы сказать я, но вместо этого только поразила всех своим бессердечным смехом. Я представила себе, как пылкий энтузиаст, которого я некогда любила, бродит по Послограду в поисках местечка, где бы покончить с собой. Интересно, когда мы его обнаружим.
МагДа взяли у меня записку. Да прочла ее, потом передала Маг.
– Ты должна это прочитать, – сказала Да.
– Не буду, – ответила я.
– Тут все объясняется. Его… теории…
– Господи Иисусе Фаротектон, МагДа, я не буду это читать. – Я смотрела на них в упор. – Он выбрал Оутс-роуд. Его больше нет. И плевать мне на его дурацкую теологию. Я и так знаю, что там написано. Язык – это язык бога. Ариекаи ангелы. Скайл, наверное, мессия. А теперь наступило грехопадение. Их совратила наша ложь?
Лицо Брена застыло. МагДа мялись, но не могли отрицать точности моих слов.
– Думаешь, ты одна страдаешь? – сказали они. – Возьми себя в руки и прочитай это, Ависа.
– Ведь именно прочитав это, – Маг или Да встряхнула письмо Скайла, – Вин покончил с собой, понимаешь?
– Что они тогда делали? – спросила я. – О чем думал Вин? Значит, Скайл объясняет почему?… – Я пожалела, что спросила.
– Только что он не может выносить этого больше, – сказал Брен. – Поэтому он и ушел. И причины. Те, которые ты назвала.
Бескрылые, изувечившие себя ариекаи продолжали убивать других. Брен посылал на их поиски осокамеры. Он следовал неясным указаниям, которые наверняка получал от ИллСиб и других контактов в городе. Мы наблюдали набеги глухих ариекаев, вместе с роями осокамер входили в трупы домов и посещали котлованы, оставшиеся на месте выкорчеванных или вознесшихся жилищ. Не знаю, что мы искали тогда. Он не сказал нам, в каком направлении он пошел умирать, и я все представляла, как в линзах осокамер вот-вот отразится тело Скайла. Но его не было.
Когда камерам удавалось напасть на след новой породы бескрылых ариекаев, те неизменно оказывались среди развалин, где они сидели, касаясь кожи друг друга, а увидев камеру, тут же начинали ее ловить. Пойманные камеры они уничтожали. Они охотились на оратеев.
Среди ариекаев были такие, которые не настолько далеко зашли в своей зависимости, чтобы превратиться в ходячих мертвецов, и не ожесточились, как бескрылые: эти собирались в яслях для биомашин или в их развалинах и говорили на Языке так быстро, что Брен их не понимал.
– Никогда такого не слышал, – сказал он. – Что-то меняется.
Они пытались жить. Они кричали, чтобы им дали голос ЭзРа, и возводили укрепления вокруг громкоговорителей, которые молчали уже много дней. Они начищали их до блеска, словно тотемы. Они ухаживали за оставшимся молодняком и присматривали за впавшими в детство стариками, тоже зависимыми, хотя и не знавшими этого. Мы наблюдали стычку между небольшой группкой этих, сохранивших остатки цивилизованности, ариекаев, и живыми трупами, которые при виде утративших разум стариков делали голодные движения ртами.
В одиночку я искала кое-что другое. Просматривая записи, сделанные приграничными камерами в ту ночь, когда мы нашли Вина – никто не знал, что я этим занимаюсь, – я нашла одну, на которой несколько секунд был виден мой муж, уходящий из Послограда. Кадр резко поменялся, и я увидела, как он спускается с одной из самых маленьких баррикад.
Он поднял голову и, наверное, взглянул в объектив какой-то другой камеры, записи с которой я так и не нашла, так что я не смогла увидеть его лицо. Но я точно знала, что это Скайл. Он шел, шагая довольно быстро и без видимого уныния. На опасные улицы он вступал как исследователь, и это было последнее, что я увидела прежде, чем сигнал на мгновение прервался, и этот кадр сменился другим, на котором улица была пуста.
Просидев несколько недель в одиночке, Уайат, безработный бременский представитель, стал требовать встречи с нами. Поначалу, повинуясь неопределенному чувству долга, комитет согласился. Но он только орал на нас, паникуя, и поносил нас на чем свет стоит. Больше мы к нему не ходили.
Некоторые полагали, что ему удалось послать сигнал тревоги на Бремен: даже если так, то пройдут месяцы, прежде чем сообщение дойдет до адресата – при условии, что оно хорошо запрограммировано, – и еще месяцы, прежде чем через иммер до нас дойдет ответ. Слишком поздно для нашего спасения, даже в качестве бунтовщиков.
Я не придала большого значения словам МагДа о том, что Уайат опять хочет нас видеть. Мы держали его в одиночке, опасаясь воображаемых бременских шпионов, которые могут оказаться в Послограде и которым он может передать приказ.
– Он, наконец, услышал про Ра, – сказала Маг. – Узнал о его смерти. – Даже зная о его изоляции, я все равно удивилась тому, как долго шла до него эта весть. – Вообще-то, тебе тоже надо это послушать. – И мы стали смотреть запись из камеры Уайата.
– Выслушайте меня! – Он старательно говорил прямо в камеру. – Я могу все прекратить. Послушайте! Как давно умер Ра, вы, недотепы? Как же я могу вам помочь, если вы ничего мне не рассказываете? Приведите мне Эза. Хотите править сами – пожалуйста, будьте республикой, будьте чем хотите, мне плевать. Какая разница? Но если вы вообще хотите быть, если хотите, чтобы Послоград уцелел, тогда, Бога ради, выпустите меня отсюда. Я могу все прекратить. Вы должны привести ко мне Эза.
Лесть и неистовство мы слышали и раньше, но тут было кое-что новое.
Наши границы непрестанно атаковали оратеи и их враги ариекаи. И вот МагДа, Брен, лучшие из нашего комитета и я отправились к Уайату, вступив, как нам казалось, в последний этап кампании по защите.
В тюрьме Послограда еще служили несколько надзирателей, частью из чувства долга, частью потому, что им просто некуда было деться. Уайат отказывался сообщить нам что-нибудь до тех пор, пока мы не отведем его – под стражей – к Эзу. Половину посла мы нашли в его камере, в грязной арестантской робе.
– Что вы себе думали? – бормотал Уайат. Говорил он с нами, а смотрел на Эза. – Как все, по-вашему, работало? – Он кивнул и добавил: – Здравствуй, Ависа.
– Уайат, – ответила я. Я не знала, почему он выделил именно меня.
– Чтобы два незнакомца, пусть даже два друга, взяли и ни с того ни с сего набрали такой высокий балл по тесту эмпатии Штадта? Христос Удаленный, вы что, глупые, что ли? – Он затряс головой и вскинул, извиняясь, руки – он не хотел ссоры. – Слушайте. Это не просто так случилось: это было подстроено. Понятно? – Он показал на Эза. – Просканируйте башку этого ублюдка.
Он намекал на то, что его новость способна принести перемены, дать нам хотя бы иллюзию надежды. Если это так, то Эз и сам наверняка это знал, но и пальцем не пошевелил. Профукал не только нашу надежду, но и свою собственную.
– Просканируйте ее, – сказал Уайат. – И увидите. Она искусственная. – Сделано в Бремене. – Мои только глаза, – добавил Уайат. – В моем информпространстве, если вы его, конечно, не уничтожили, до сих пор хранятся приказы. «Эз». Агент Джоэл Руковси. Пароли я вам дам.
Руковси обладал некоторыми способностями, предрасположенностью к установлению связей на ментальном уровне, недоступной большинству людей: но она была расплывчатой, не сфокусированной. У него не было брата-близнеца: он не заводил близких друзей, с которыми у него могла возникнуть интуитивная связь. В языке не было слова, точно обозначавшего его дар, и его ошибочно назвали эмпатией. Однако дело было не в том, что он чувствовал себя не таким, как другие: его способности находили себе применение в гадких салонных трюках.
Раньше он был следователем. Виртуозным – знал, когда подследственный расколется, на что давить, что обещать, лжет он или нет и как заставить его говорить правду. Его завербовали в молодости и отточили его странный дар упражнениями, обучили методикам концентрации и насильственного вмешательства. Он стал другим.
В нашей группе кто-то зашептался, перебивая Уайата. Щелчком пальцев я заставила их замолчать.
– Что? – сказала я. И махнула рукой Уайату, мол, продолжай. – Его превратили… в кого? В телепата? – Эз, понурив голову, сидел в стороне, куда не долетал наш разговор. Мне захотелось, чтобы стражники его ударили.
– Нет, конечно, – сказал Уайат. – Телепатия невозможна. Но, правильно подобрав лекарства, вживив приемники и имплантаты, можно настроить мозги на одну фазу. Этого достаточно. Для сверхчувствительного типа вроде него… – Я ухмыльнулась, а Уайат умолк. – Ты знаешь, о чем я. Таких, как он, немного, но если найти похожего, поработать с ним и потренировать его с кем-то еще, подключив нужное программное обеспечение… – Он постучал себя по виску. – Наш «Эз» может научиться читать, как кто-то другой. – Он изобразил ладонью волну. – Выход тот же. Это связано с линк-технологией, но не только, действует на мозги обоих, но только если один из них… Ну, скажем в кавычках, чувствительный.
Сначала их думали использовать совсем с другой целью, как прикрытие для чтецов разведывательного отдела, чтобы убрать агентов из-за сканеров – мимические микроволны и прочее. Но потом передумали. Вы знаете, – медленно продолжал он, – что они даже пытались вырастить собственных двойников? Там, в Чаро-Сити? Когда появилась колония. – Он потряс головой. – Не вышло. Говорят, в это вложили годы работы, без единого ариекая, чтобы слушать и копировать звуки, без ясного представления о Послограде – миабы тогда были реже, чем сейчас, – и получили… пары людей, непригодных в Бремене. – Пальцами он показал пары. – Да и в других местах тоже. Ненадежных.
Но тут возник Руковси. Тогда и подумали, может, он – решение старой проблемы.
Тайна того, что именно ариекаи различали в голосах наших послов, осталась нераскрытой: Чаро-Сити подтвердил только то, что со всеми имплантатами, приращениями, химикалиями и сотнями часов тренировок Джоэл Руковси и его напарник, лингвист Колей Рен, кодовое имя Ра, сумели набрать невероятно высокий балл в тесте Штадта.