– ИллСиб, – сказала я. – Спросите у них вот что. Они знают, кто я? – Язык. Ариекаи забормотали. Она та девочка, которая… Я их перебила. – Я имею в виду, знают ли они, кто я на самом деле. Они знают, что значит девочка? Им известно, что я сравнение, но знают ли они, что девочка – это я? Что они думают о вас, ИллСиб? Сколько вас?
– Вы знаете, о чем она спрашивает, – вмешался Брен. – Тайна Счета. – Считают ли ариекаи послов одним человеком или двумя? Служители всегда твердили нам, что это бессмысленный, непереводимый, невежливый вопрос.
– Я прошу прощения, но мне необходимо, чтобы они поняли, что вас двое, иначе они не смогут понять, что я – одна. И что мое идиотское кваканье – это язык. Что я говорю с ними. – Ариекаи наблюдали за тем, как одна персона из мяса лопотала быстрее и громче, чем обычно, обращаясь к остальным.
После недолгого молчания Брен сказал:
– Именно этой темы послы всегда особенно старались избегать.
– Так объясните им, – сказала я. – Послам пора перестать быть единственными настоящими людьми.
И все же нам вряд ли удалось бы опрокинуть вековую традицию мышления ариекаев, даже с такой продвинутой группой, как наша, если бы они уже не имели некоего смутного представления о том, что мы – существа мыслящие. Танцовщица и его товарищи сперва отреагировали в таком роде, что, мол, да, конечно, ну и что с того? Но ИллСиб повторяли эту мысль снова и снова, и они сначала заинтересовались, потом смешались, а потом не то испугались, не то разозлились. Наконец я увидела, как они переживают нечто похожее на откровение.
Она разговаривает, твердили им ИллСиб. Девочка, которая съела то, что ей дали. Как я говорю с вами.
– Да, – сказала я, и ариекаи уставились на меня. – Да.
Язык был для ариекаев двояким единством мышления и истины: заявив, что я это понимаю, ИллСиб произвели на них сильное впечатление. Им сообщили, что я разговариваю, а Язык гласил, что в таком случае должны существовать языки, отличные от Языка.
– Попросите их произнести это, – сказала я. – Пусть скажут, что я тоже говорю.
Испанская Танцовщица произнес это. Человек в синем разговаривает. Остальные слушали. Потом с большими усилиями каждый повторил то же самое за ним.
– Они в это верят, – сказала я. Вот тогда все и начало меняться по-настоящему.
– Переводите, – велела я ИллСиб. – Вы знаете меня, – обратилась я к ариекаям. – Я девочка, которая съела и так далее. Я похожа на вас, а вы похожи на меня, а я – на вас. Я это вы. – Один из них вскрикнул. Что-то происходило с ними. Со всеми. Испанская Танцовщица не сводил с меня глаз.
– Ависа, – предостерегающе сказал Брен.
– Скажите им то, что я говорю, – велела я. Я посмотрела на Танцовщицу. Взгляд его почти-глаз я встретила с такой настойчивостью, как будто говорила с человеком. – Скажите им. Я ждала, когда все исправится, Танцовщица, так что я такая же, как ты. Я – это ты. Я взяла то, что мне дали, значит, я как все. Я – это они. – Я посветила на себя фонариком. – Я свечусь в ночи, я похожа на луну. Я как луна. Я и есть луна. – Я легла. – Они ведь знают, как мы спим, правда? Я так устала, что лежу неподвижно, как мертвая, я похожа на мертвую. Я так устала, что я мертвая. Видите?
Ариекаи были ошарашены. Их спинные крылья трепетали, то складываясь, то разворачиваясь. Их дающие крылья тянулись ко мне, заставляя Брена вскрикивать от беспокойства, но не касались меня. Они бормотали слова и звуки.
– Что происходит? – спросила Илл или Сиб.
– Не переставайте переводить, – потребовала я. – Даже не вздумайте. – Ариекаи выкрикнули что-то все вместе, их голоса слились в устрашающий, мгновенно оборвавшийся хор. Они отвели глаза. – Не останавливайтесь. Я девочка, которая съела, бла-бла-бла. Что вы там говорили мной все это время? Все, что, по вашим словам, похоже на меня, и есть я. Вы это уже сделали. Идея в том, чтобы обозначать вещи при помощи других вещей. – Я остановилась перед Испанской Танцовщицей. – Скажите ему его имя. Скажите ему: давным-давно были такие люди, которые носили одежду черно-красного цвета, как твои отметины. Испанские танцовщицы. – Я услышала, как ИллСиб произнесли придуманный ими неологизм. Испанская/Танцовщица. – Я не могу произнести твое имя на Языке, вот я и придумала тебе новое. Испанская Танцовщица. Ты похож на испанскую танцовщицу, поэтому ты – Испанская Танцовщица.
Один за другим, почти без паузы, ариекаи коротко вскрикивали и замолкали. Их глаза прятались. Они начинали покачиваться. Долгое время никто не говорил ни слова.
– Что ты наделала? – прошептала Сиб. – Ты свела их с ума.
– Вот и хорошо, – ответила я. – Мы ведь для них сумасшедшие: мы говорим правду через ложь.
Как в ускоренной съемке растений, глаза-кораллы Испанской Танцовщицы выпустили бутоны. Он заговорил и выдал два ручейка какой-то чепухи. Остановился, подождал, начал снова. Илл и Сиб и Брен переводили, но мне это было не нужно. Испанская Танцовщица говорил медленно, точно вслушиваясь в каждое свое слово.
Ты та девочка, которая съела. Я Испанская Танцовщица. Я такой, как ты, и я – ты. Кто-то из людей ахнул. Испанец изогнул назад глаза-кораллы и уставился на свой спиной плавник. Два глаза повернулись ко мне. На мне есть отметины. Я – Испанская Танцовщица. Я не сводила с него глаз. Я, как и ты, жду перемен. Испанская Танцовщица – та девочка, которой сделали больно в темноте.
– Да, – прошептала я, и ИллСиб повторили: Шеш/кус, «да».
Другие ариекаи заговорили. Мы – та девочка, которой сделали больно.
Мы были как та девочка…
Мы – та девочка…
– Расскажите им их имена, – сказала я. – Ты ходишь, как одна птица с Терры: ты Утка. У тебя изо рта брызгает жидкость, поэтому ты Креститель. Объясните им, ИллСиб, сможете? Скажите им, объясните им, что город – это сердце…
Я как человек, который капает жидкостью, я – это он…
Ошеломленные внезапным откровением, они продолжали горланить сравнения, которыми я их называла, до тех пор, пока те не превратились в ложь, и так они сказали правду, которую не могли произнести раньше. Они заговорили метафорами.
– Господи! – сказала Илл.
– Иисус Христос Фаротектон! – сказал Брен.
– Господи! – сказала Сиб.
Ариекаи заговорили друг с другом. Ты – Испанская Танцовщица. Я чуть не заплакала.
– Господи Иисусе, Ависа, ты это сделала. – Брен долго обнимал меня. ИллСиб обнимали меня. Я держалась за них троих. – Ты сделала это. – Мы слушали, как новые ариекаи придумывают друг другу имена, беспрецедентные в прошлом.
Лишь двое несчастных не поняли ничего, несмотря на все мои объяснения, и недоуменно таращились на своих товарищей. Но остальные заговорили по-новому. Я не такой, каким был всегда, сказал нам Испанская Танцовщица.
Много позже, проведя в нашем лагере несколько часов, я взяла чип и медленно, помня о том, сколько времени прошло между дозами, проиграла его. ЭзКел описывали на нем свою одежду. Те двое, которые не переменились – я назвала их Даб и Руфтоп – которые не пережили тот же сдвиг, что и остальные, реагировали на звуки с обычным возбуждением наркоманов.
Но другие – нет. Я смотрела на ариекаев, они – на нас. Вдруг они начали медленно разбредаться в разных направлениях.
– Я ничего не чувствую, – сказал один. – Я, я не…
– Поставь другой, – сказал Брен. ЭзКел тонкими голосами понесли еще какую-то чепуху. Ариекаи переглядывались.
– Я не… – сказал другой.
Я взяла новый чип, ЭзКел забормотали о важности непрерывных поставок медикаментов, и снова реагировали только двое. Остальные слушали разве что с некоторым любопытством, не больше. Я попробовала другой, и, пока Даб и Руфтоп костенели в неподвижности, новые ариекаи недоуменно попискивали, слушая смехотворные заявления ЭзКела.
– Что случилось? – выдавили ИллСиб. – С ними что-то не так.
Да. Это было свойство нового языка. Нового мышления. Теперь они могли обозначать – и между словом и тем, что оно значило, возникла элизия, зазор, с которым они учились играть. Они получили свободу для осмысления новых идей.
Хохоча, я бросила им чипы, и они стали их перебирать. Поляна, на которой был наш лагерь, наполнилась перекликающимися голосами ЭзКела.
– Мы изменили Язык, – сказала я. – Внезапная перемена – она сработала. – Теперь в нем нет того, что их… отравляло. – Оно и существовало лишь потому, что сам язык, с его раздвоенным единством миромысли, был невозможен: он сам противоречил себе. Стоило языку, мысли и миру разделиться, как это случилось только что, и возбуждающее притяжение невозможного исчезло. Не было больше тайн. Там, где раньше был Язык-загадка, остался просто язык: звуки, обозначающие вещи, сообщающие, что с ними делать и для чего.
Ариекаи перебирали чипы, недоверчиво вслушиваясь в собственное восприятие того, что было на них записано. По крайней мере, я так думаю. Испанская Танцовщица сидел, пригнувшись, но его глаза были обращены ко мне. Быть может, теперь он понимал, как никогда раньше, что звуки, которые издаю я, – это слова. И он слушал.
– Да, – сказала я, – да, – и Испанец заворковал и, синхронизируясь сам с собой, повторил: – Да/да.
26
Ночь шла, и наши ариекаи стали один за другим уходить в себя и издавать какие-то ужасные звуки. Шум меня беспокоил, но что я могла поделать? Испанская Танцовщица, Утка, Креститель и остальные, кроме Даба и Руфтопа, которые смотрели на них, абсолютно ничего не понимая, впали в состояние, похожее на агонию. Не все визжали или что-то выкрикивали, но все до одного, каждый по-своему, производили впечатление умирающих.
ИллСиб встревожились, но мы с Бреном ничем не выдавали своего удивления: так они избавлялись от старых привычек, срывая их с себя, как струпья. Это была агония смерти и нового рождения. Все меняется именно сейчас: так я думала, причем очень отчетливо, точно такими словами. Теперь они видят.
Вначале был Язык, в котором звучание каждого слова было изоморфно фрагменту реальности: это не мысль выражала себя, а мир проговаривал себя посредством ариекаев. Язык всегда был в этой ситуации лишним: важен был только мир. Теперь ариекаи учились говорить, а заодно и думать, и это причиняло им страдания.