– Он понимает, что может уйти?
– Да, и согласился остаться. Хочет узнать, как там девушка. Пойдемте. Вы с ним поговорите, а потом мы его отпустим. Если, конечно, у вас не найдется причины его задержать.
Ходжес улыбается:
– Я приехал из-за мисс Робинсон. Пара вопросов, и больше мы не будем путаться у вас под ногами.
Комната для допросов – маленькая, душная и жаркая. Батареи шпарят. Тем не менее, похоже, это лучшая комната, потому что здесь стоит небольшой диван и нет стола с торчащим, словно железный кулак, кольцом, за которое цепляют наручники. Обивка дивана в нескольких местах «починена» липкой лентой, напоминающей Ходжесу о мужчине с заплатой из малярного скотча на куртке, которого Нэнси Олдерсон видела на Хиллтоп-Корт.
Дирис Невилл сидит на диване. В чиносах и белой рубашке он выглядит аккуратным и подтянутым. Бородка клинышком и золотая цепочка на шее – единственное, что выбивается из стиля. Школьная куртка сложена и лежит на подлокотнике дивана. Невилл встает, когда входят Ходжес и Хиггинс, протягивает руку с длинными пальцами. Кисть просто создана для игры в баскетбол. На ладони – несколько полосок оранжевого антисептика.
Ходжес осторожно пожимает руку, помня о царапинах, представляется.
– Вы здесь в полной безопасности, мистер Невилл. Собственно, Барбара Робинсон послала меня с тем, чтобы я поблагодарил вас и убедился, что у вас все в порядке. Она и ее семья – мои давнишние друзья.
– А с ней все в порядке?
– Сломана нога, – отвечает Ходжес, пододвигая стул. Его рука непроизвольно тянется к боку и прижимается к нему. – Могло быть гораздо хуже. Готов спорить, что в следующем году она вернется на футбольное поле. Садитесь, садитесь.
Когда Невилл садится, его колени поднимаются под самую челюсть.
– Отчасти это моя вина. Не следовало мне дурачиться с ней. Но она такая красивая. И все-таки… не слепой же я. – Он замолкает, поправляется: – Я же не слепой. Чем она закинулась? Вы знаете?
Ходжес хмурится. У него и в мыслях не было, что Барбара могла находиться под действием наркотиков, а ведь напрасно. Она – подросток, а этот возраст – эра экспериментов. Но он обедает у Робинсонов три или четыре раза в месяц, и ничто в ее поведении не указывало на наркотики. Может, он просто не обращал внимания? Слишком старый, чтобы такое замечать?
– А почему вы думаете, что она чем-то закинулась?
– Хотя бы потому, что она оказалась там. Она была в форме Чэпл-Ридж. Я знаю, ведь мы играем с ними два раза в год. Всегда побеждаем. И она была словно в трансе. Стояла рядом с «Мамиными звездами», там гадают по картам и по руке, и выглядела так, будто вот-вот прыгнет под машину. – Он пожимает плечами. – Поэтому я к ней подошел, начал отчитывать за то, что она собралась переходить улицу в неположенном месте. Она разозлилась, чуть не набросилась на меня с кулаками. Я подумал, она такая милашка, поэтому… – Он смотрит на Хиггинса, вновь переводит взгляд на Ходжеса. – Я вел себя плохо – и честно в этом признаюсь, понимаете?
– Конечно, – кивает Ходжес.
– Так вот, я выхватил у нее игровую приставку. Ради смеха, понимаете. Поднял над головой. Не собирался отнимать, просто дурачился. Так она меня пнула – для девушки пнула крепко – и вырвала приставку из моей руки. В тот момент она точно не выглядела закинувшейся.
– А как она выглядела, Дирис? – Ходжес по привычке переходит на имя.
– Чертовски злой, знаете ли! Но при этом испуганной. Словно внезапно поняла, где находится. На улице, куда такие девушки, как она, в форме частной школы, не ходят, особенно в одиночку. МЛК-авеню? Да никогда в жизни! – Он наклоняется вперед, руки зажаты между колен, лицо серьезное. – Она не знала, что я просто дурачусь, понимаете? Ее словно охватила паника, сечете?
– Да, – отвечает Ходжес, и хотя его голос звучит уверенно (он, во всяком случае, на это надеется), сейчас он на автопилоте, потрясенный словами Невилла: Я выхватил у нее игровую приставку. Ему не хочется верить, что это как-то связано с Эллертон и Стоувер, но логика твердит: еще как связано, одно к одному. – Тебя это, наверное, огорчило.
Философским жестом – а что тут поделаешь? – Невилл вскидывает к потолку поцарапанные ладони.
– Такое здесь место, друг. Это же Лоутаун. Она спустилась с облаков на землю, поняла, где находится, вот и все. Я постараюсь выбраться отсюда как можно быстрее. Пока есть такая возможность. Буду играть в баскетбол в колледже, постараюсь учиться как можно лучше, чтобы получить хорошую работу, если окажусь недостаточно хорош… если не удастся пробиться в профессионалы. А потом вытащу отсюда мою семью. Маму и двух братьев. Моя мама – та причина, по которой я постараюсь пойти как можно дальше. Она никогда не позволит никому из нас играться в грязи. – Он понимает, что сказал, и смеется. – Если матушка услышит, что я говорю «играться», мне крышка.
Просто не верится, что на свете есть такие хорошие парни, думает Ходжес. И тем не менее это правда. Ходжес гонит от себя мысли о том, что произошло бы с младшей сестрой Джерома, если бы Дирис Невилл остался сегодня в школе.
– Плохо, что ты пристал к девушке, – говорит Хиггинс, – но должен сказать, потом ты все сделал правильно. Надеюсь, теперь ты дважды подумаешь, прежде чем к кому-то приставать?
– Да, сэр, будьте уверены.
Хиггинс поднимает руку с растопыренными пальцами. Вместо того чтобы ударить по его ладони, Невилл легонько к ней прикасается, с саркастической улыбкой. Он хороший парень, но это все-таки Лоутаун, а Хиггинс – коп.
Хиггинс встает.
– Можем идти, детектив Ходжес?
Ходжес с благодарностью кивает – приятно слышать прежнее звание, – но он еще не закончил.
– Сейчас. Что это была за игровая приставка, Дирис?
– Раритет. – Без запинки. – Как «Геймбой», у моего маленького брата есть такая, мама купила на дворовой распродаже или как там они называются, но у девушки была другая. В ярко-желтом корпусе, я помню. Не тот цвет, который может понравиться такой девушке. Тем, кого я знаю, он точно не нравится.
– Ты, случайно, не видел, что было на экране?
– Глянул мельком. Там плавали рыбы.
– Спасибо, Дирис. Ты сказал, что она чем-то закинулась. Если взять шкалу от одного до десяти, как бы ты оценил ее состояние?
– Я бы сказал, на пять баллов. Когда подошел, точно было десять. Она выглядела так, будто собиралась выйти на мостовую прямо под колеса здоровенного пикапа, размером гораздо больше, чем фургон, под который она едва не угодила. Думаю, это не кокаин и не мет, а что-то более легкое, экстази или трава.
– А когда ты начал с ней дурачиться? Когда отнял игровую приставку?
Дирис Невилл закатывает глаза.
– Да, она тут же пришла в себя.
– Хорошо, – говорит Ходжес. – Все ясно. Спасибо тебе.
Хиггинс тоже благодарит Невилла, потом вместе с Ходжесом направляется к двери.
– Детектив Ходжес! – Невилл уже на ногах, и Ходжесу приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него. – Если я запишу номер моего телефона, вы сможете передать его ей?
Ходжес обдумывает его слова, достает ручку из нагрудного кармана и протягивает высокому юноше, который скорее всего спас Барбару Робинсон от неминуемой смерти.
Холли везет их обратно на Лоуэр-Мальборо-стрит. По пути Ходжес рассказывает ей о разговоре с Дирисом Невиллом.
– Если бы все это было в кино, они бы влюбились, – задумчиво говорит Холли, когда он замолкает.
– Жизнь – не кино, Хол… Холли. – Ходжес едва успевает остановиться, не сказать «Холлиберри». Неподходящий день для фривольности.
– Я знаю, – кивает Холли. – Поэтому и смотрю кино.
– Полагаю, ты не знаешь, выпускались ли «Заппиты» в желтом корпусе?
Но, как часто бывает, все факты у Холли наготове.
– Они выпускались в разных цветах, и да, в том числе в желтом.
– Ты думаешь о том же, что и я? Что есть связь между случившимся с Барбарой и с теми двумя женщинами, которые жили на Хиллтоп-Корт?
– Я не знаю, что думаю. Хочу, чтобы мы с Джеромом сели за стол, как было, когда Пит Зауберс попал в беду. Просто сели и все обсудили.
– Если Джером вернется сегодня вечером, а с Барбарой действительно ничего страшного, мы сделаем это завтра.
– Завтра будет твой второй день. – Она подъезжает к тротуару у автостоянки, которой они пользуются. – Второй из трех.
– Холли…
– Нет! – яростно вскрикивает она. – И не начинай! Ты обещал! – Она ставит ручку переключения передач на нейтрал и поворачивается к Ходжесу. – Ты ведь веришь, что Хартсфилд симулирует?
– Да. Возможно, не с того самого момента, когда открыл глаза и попросил позвать свою горячо любимую мамочку, но, думаю, после этого он прошел долгий путь. Может, восстановился полностью. Он прикидывается овощем, чтобы избежать суда. Но Бэбино не может этого не знать. Должны быть какие-то обследования, сканирование головного мозга и все такое…
– Не важно. Если он способен мыслить и если он узнает, что ты откладывал лечение и умер из-за него, как по-твоему, какие он будет испытывать чувства?
Ходжес молчит, и Холли отвечает за него:
– Он будет радоваться, радоваться, радоваться! Просто скакать от долбаного счастья!
– Ладно, – кивает Ходжес. – Я тебя услышал. Остаток этого дня и еще два. Но на минуту забудь обо мне. Если он может каким-то образом воздействовать на людей за пределами его палаты… это пугает.
– Я знаю. И никто нам не поверит. Это тоже пугает. Но ничто не напугает меня больше, чем мысль о том, что ты умираешь.
За эти слова ему хочется обнять Холли, однако на ее лице одно из многих «необнимательных» выражений, поэтому он смотрит на часы.
– У меня встреча, и нельзя заставлять даму ждать.
– Я еду в больницу. Даже если меня не пустят к Барбаре, Таня там, и она наверняка захочет увидеть кого-то из друзей.
– Это правильно. Но прежде чем поедешь, я бы хотел, чтобы ты нашла конкурсного управляющего «Санрайз солюшнс».