– Опустите оружие, – с ненавистью процедил Бест. Он смотрел на Вебера, не спуская глаз. – Вебер, Вебер… Ты думаешь, что всё так легко тебе сойдет с рук, да? Ты, между прочим, убил моего человека. Спольников был ключевым звеном…
– Да мне плевать, кем этот урод там у тебя был, – рявкнул Вебер. – Я сюда пришел не за этим. Прежде всего я хотел поговорить с тобой.
– Со мной? – в некотором удивлении улыбнулся Бест. Он приподнял бровь, затем сложил руки на груди, не спуская глаз с Вебера. – С чего бы это нам с тобой говорить? Ах да, мои люди докладывали, что ты уже неоднократно за последние несколько лет рвался на разговор со мной в мою резиденцию. В последний раз тебе чуть ногу не отстрелили, насколько я знаю…
– Артём, Аня жива, – сказал Вебер.
Бест словно бы дёрнулся от удара током и сразу замолчал. Он уставился на Сашу каким‑то непонятным, мутным взглядом, губы его вдруг превратились в тонкую линию, и сам он весь как будто бы сжался в комок.
– Не смей.
– Сова на ветке оливкового дерева, – сказал Вебер что‑то непонятное, и глаза Беста вдруг распахнулись, даже руки задрожали.
– Откуда ты знаешь? – только и смог прошептать он.
– Она сказала, что только если я тебе скажу про ваш с ней знак, ты поверишь мне, что я говорю правду. – Вебер прищурился, глядя на Беста. – Так вот тебе правда, Артём – Гобыль не убивал Аню. Она жива.
– Как это возможно? – спросил Бест с каким‑то надломом. Он вдруг превратился из жуткого властителя в несчастного мужчину, побитого жизнью. Всего за несколько минут. Сложно было поверить в такую метаморфозу…
– Ты же знаешь, что я девять месяцев провел на шахтах Гобыля под Дмитровом. Аня сама меня нашла там. Она иногда приходит на шахты кормить пленных и рабов по своему теплому сердечному решению. Гобыль её пускает. Если бы знал, что мы знакомы – не пустил бы. – Вебер прищурился, глядя на Беста. – Она сама меня нашла. Когда я увидел её, думал, что у меня там крыша окончательно поехала.
– Этого всего не может быть, – закрывая руками лицо и начиная ходить из стороны в сторону, сказал Бест. – Не может быть… Где же он её держит? Как она жила всё это время? Где?..
– Они живут в Дмитрове. В хороших условиях. Это всё, что я знаю. Но Гобыль, конечно, неустанно следит за ними – не сбежать.
– За ними?
– Твоему сыну уже пять лет, – сказал Вебер.
Бест качнулся в сторону. Кто‑то из его людей хотел подойти к нему, но он отмахнулся. Некоторое время он стоял, уперев руку в стену и глядя куда‑то в пол.
– Продолжай, – просто сказал он через некоторое время.
– Аня передала мне письмо для тебя. Там нарисована сова на ветке оливкового дерева. Письмо я не читал – не знаю, что там. Хотел передать тебе, Аня велела только из рук в руки, потому что доверяет она только мне. Но встретиться с тобой за эти несколько лет оказалось мне не под силу. Ты сам знаешь.
– Где письмо?
– У меня в кармане, – сказал Вебер, не спуская взгляда с Беста.
Тот обернулся ко мне и сказал.
– Иди, Мари, возьми письмо и принеси мне.
Я посмотрела на Вебера, тот кивнул, и я сделала так, как просил Бест. Я подошла к Веберу, мы тихонько улыбнулись друг другу. Саша передал мне письмо, и я направилась к Бесту.
Тот выхватил его дрожащей рукой и, облокотившись на стену, развернул.
– Это её почерк, – прошептал он, улыбаясь так, словно уже много лет не улыбался. Глаза его горели. Он читал строчку за строчкой, пока его глаза не заполнились слезами.
Никогда бы не поверила, что увижу Беста таким.
Время затянулось. Не знаю, сколько прошло. Я уже тихонько подобралась к Веберу и стояла возле него. Наконец Бест вздохнул, сложил письмо и убрал к себе. Он выпрямился и посмотрел на Вебера, потом на меня.
– Я даже не знаю, что сказать, – произнес он.
– Прекращай всё это, Артём, – сказал вдруг Вебер совсем обычным голосом, будто бы разговаривал с товарищем за кружкой пива. – Ты мучаешь и убиваешь людей. Не знаю, что написала тебе Аня, но ей бы это не понравилось. Твоя месть Гобылю и всему миру – это не тот путь, по которому стоит идти. Вашей целью с Аней было лекарство и спасение жизней людей, а не наоборот. Ты же сам это знаешь.
– Я знаю, – спокойно ответил Бест. – Но темнота разъедает, а боль сводит с ума. Ныне всё будет иначе. Как бы там ни было. Теперь же у меня есть другие дела – я должен вытащить Аню и моего сына из лап Гобыля. – Бест посмотрел на Вебера и улыбнулся ему. – Я перед тобой в долгу, Саша. Так и знай. А ты, Мари, надеюсь, когда‑нибудь простишь меня.
Бест скользнул по мне взглядом, затем развернулся и, дав своим людям приказ уходить, покинул коридор гостиницы.
Через десять минут мы с Вебером остались в полутемном коридоре гостиницы совсем одни. И стояли здесь обнявшись до тех пор, пока старинное здание снова не наполнилось умиротворяющей тишиной.
Эпилог
Мы уже подъезжали. Внутри меня всё клокотало от восторженного волнения. Я уже видела сверкающий на солнце купол – прозрачный, тонкий, словно мыльный пузырь, опустившийся на землю, с рваными дырами в прозрачном материале где‑то сбоку и наверху, и по‑прежнему уверенно защищающий наш город.
Свернув с трассы, мы выехали на дорогу, уходящую в лес, и сразу же пронеслись мимо ветхой будки привратника, едва‑едва сохранившейся аж с восемнадцатого века. Стоило мне увидеть покосившуюся часть кованой ограды и поросшее красным мхом помещение кремово‑желтого, усадьбинского цвета, как у меня внутри всё завопило от торжественной радости. У будки нас встретил офицерский конвой: все ребята крепкие, как на подбор, все в старой «цифре» и с автоматами в руках. Водитель приоткрыл окно нашего внедорожника и что‑то со смешком сказал двум встретивших нас офицерам. Цент махнул одному из них, офицер кивнул и свистнул ребятам возле шлагбаума. Нам открыли дорогу в Купол. Автомобили заревели с новой силой, и гравий полетел из‑под колес вперемешку с землей. Мы рванули в сверкающие под солнцем прозрачные, словно бы стеклянные ворота. И вот он, парадный въезд в усадьбу Введенское. В груди с надрывом заныло счастье, а на глазах выступили слёзы – я дома.
Мы длинной автомобильной колонной понеслись по старинной приусадебной аллее, вдоль которой тянулись кованые фонари. Нас окружали тысячи чернеющих стволами деревьев с тонкими острыми ветками и пожелтевшей листвой. Солнечные лучи сверкали, путаясь в кронах деревьев, а мёрзлая земля была усыпана сухими листьями и ворохом тонких еловых иголок. Улыбнувшись, я со всем вниманием прижалась к стеклу автомобильного окна. Вебер держал меня за руку, и я то и дело поворачивалась к нему, чтобы переглянуться.
Там, слева от нас, в роще находилось усадьбинское озеро с беседкой. То самое озеро, где мы так любили гулять с Вебером. О, а как часто мы играли там с ребятами в детстве, и как я любила оставаться там одна и мечтать. Балюстрады, колонны, светло‑желтые стены, поросшие мхом и исчерченные трещинами – такими прекрасными были детали почти всех построек на территории Введенской усадьбы. Мы выгрузились довольно‑таки быстро, Вебер махнул мне, призывая следовать за ним и за Центом. Вслед за ребятами я прошла в распахнутые кованые ворота, такие же красивые, как и бесконечная, казалось бы, ограда, уходящая в противоположные от ворот стороны и теряющаяся в деревьях. Асфальтовая лента дороги закончилась, на территории усадьбы она превратилась в мощёную полуразбитой плиткой аллею. С превеликим вдохновением я прошла мимо старинных привратных помещений и спустилась по лестнице. Местами разбитые ступени поросли травой, что их, как мне казалось, только украшало.
Господи, какая же красота расстилалась перед моими глазами! И не просто красота – родная. Мой любимый фонтан красовался чуть дальше. Его прямоугольный резервуар был заполнен серо‑зелёной дождевой водой, переливающейся под светом утреннего солнца. Чудесные изваяния в виде лебедей ещё больше потемнели от времени, растрескались, но все ещё хранили ту нежную красоту, которая была вложена в них так давно. На небольшом плато за фонтаном располагались самые разные клумбы – круглые и прямоугольные. Раньше, ещё до войны, на этих клумбах, должно быть, росло множество самых разных цветов. Сейчас там можно было увидеть лишь острые серые камни, поросшие красным мхом, и блёклую траву. А дальше, на холме, высился главный особняк усадьбы Введенское – мой дом, где я жила с папой много лет, и где жили все те, кого я так любила. Дом, где я провела самую счастливую часть своей жизни.
Мы подошли к усадьбе уже через двадцать минут после того, как выгрузились из машин у ворот города. Хлопнула парадная дверь, и из‑за колонн показался Михаил Георгиевич Соболев – архонт города‑государства Купол. Вебер и Цент подошли ближе к лестнице, а я осталась стоять чуть поодаль, с удивлением присматриваясь к Михаилу. Честно говоря, Соболев не так уж сильно изменился за последние три года. И хотя возраст брал своё, он был по‑прежнему весьма хорош собой. Его седые волосы были аккуратно уложены, подбородок гладко выбрит, а ясно‑голубые глаза словно бы светились на лице. Сегодня Соболев был одет в изношенную куртку из коричневой кожи, темные брюки и высокие начищенные сапоги.
– Вот это новость, – радостно улыбаясь, произнес Михаил. Он спустился с лестницы, лучезарно глядя то на Вебера, то на Цента. – Приветствую вас, орлы! – Соболев пожал руку Веберу, затем Центу. – Какие новости с фронта?
Цент коротким кивком головы указал Соболеву в мою сторону. Михаил обернулся. В первые несколько мгновений он непонимающе щурил глаза, вглядываясь в моё лицо. В ту секунду, когда я слабо улыбнулась ему, Соболев два раза моргнул, что‑то пробормотал и медленно направился ко мне, удивленно хлопая глазами.
– Поверить не могу, – тихо произнес он, подойдя ко мне ближе. – Маша… Но как же так?
– Здравствуйте, Михаил Георгиевич, – смущенно произнесла я. – О, поверьте мне, это очень долгая история…
Соболев удивленно покачал головой.
– И я… вполне уверен, что ты мне полностью ее расскажешь, Мария, – улыбаясь, произнес Михаил. – В любом случае, что бы там ни произошло, я несказанно рад, что ты жива и здорова!..