– Ох, спасибо, добрый человек! – раздался из соседней палатки голос Сеньона.
Через секунду он вышел, голый по пояс, с ветровкой в руках, и слился с ночным мраком.
– Только не говори, что это Гильем, – шепотом попросила Людивина.
– Невиновен, ваша честь! – заявил тот, вылезая на улицу следом за темнокожим великаном. – После такого дня и без того уснуть непросто, а тут это…
– Простите, – задыхаясь, произнесла Магали из палатки.
Значит, с ней Франк. А он в процессе развода. Ладно, ему можно, подумала Людивина и жестом позвала коллег за собой.
– Надеюсь, желудок у вас пустой. Пошли.
Она провела ладонью по тенту палатки и сказала:
– Пока, ребята, можете продолжать!
В конце концов, любовь и смерть всегда идут рука об руку; не стоит транжирить шансы, которые тебе дарит Купидон.
Доктор Буске поднял одно из тел на секционный стол в передвижной лаборатории. Лампа осветила несчастную девушку, которую только что извлекли из чехла для транспортировки трупов. Одежда прилипла к тощим конечностям. Весь жир и жидкости давно испарились, осталась только пергаментная кожа на иссохших мышцах.
Воротник и узор блузки, как и туфли, отсылали к 1970-м, возможно, к началу 1980-х. Людивина не слишком хорошо разбиралась в моде, чтобы определить точно.
На девушке была плиссированная юбка, поэтому доктор Буске ее и выбрал. Проще снимать, чем брюки.
При обычных обстоятельствах он поместил бы тело в томограф огромной прозекторской в НИИ криминалистики в Понтуазе, чтобы получить общее представление до вскрытия. Инородный предмет сразу бы заметили, это куда проще, чем искать визуально, особенно если тело в таком состоянии. Сейчас ситуация была иной: институт далеко, а ответ нужен быстро. Пришлось обходиться подручными средствами, вернувшись к традиционным методам.
Судмедэксперт надел халат и защитное снаряжение, знаком велел остальным отойти, чтобы свободно двигаться вокруг стола, сделал несколько фотографий и начал поднимать юбку. Осторожно. Обнажил узенькие серые лодыжки. Потом икры, вернее, их отсутствие. Все исчезло, остались два лоскута растрескавшейся кожи, доходящие до узловатых коленей. Кость практически торчала наружу. Гильему стало не по себе, он отошел и сел на табурет на колесиках.
Буске взял щипцы и флакон, склонился над телом, собрал нескольких высохших насекомых, застрявших в складках юбки, и положил в контейнер. Затем продолжил раздевание, пока в бледном свете лаборатории не обнажилась промежность.
Все тяжело сглотнули. Это было мучительно. Из-за девушки. И потому, что увиденное навсегда останется в памяти. Никто не забудет. Время от времени эта картина будет всплывать перед глазами. Остается только надеяться, что не во время секса…
Темные волоски выглядели странно живыми, как будто их защитила одежда. Буске внимательно изучил гениталии и покачал головой:
– Нет, ничего не вижу. Но давайте проверим.
Он взял вагинальный расширитель и опустил лампу, чтобы лучше видеть. Но ввести инструмент не удалось. Доктор попытался снова, но половые губы были запечатаны временем и мумификацией. Он смазал их лубрикантом и повторил попытку.
Каждая секунда этого действия, каждый звук врезались в память. То, что происходило там, у них на глазах, не было обыденным. Напротив, это было необратимым. Еще одно потрясение в длинной череде их бесконечных травм.
Я не обесцениваю. Я не закрываюсь.
Людивина стиснула зубы от жалости к убитой.
Зеркало проникло во влагалище с жутким звуком, заставившим ее сжать кулаки. Доктор нажал на расширитель, и стенки раздвинулись с горестным скрипом. Он тут же отпрянул, несказанно удивленный. Взяв фотоаппарат, сделал несколько снимков крупным планом.
При каждой вспышке в коричневой плоти высвечивалось ущелье с бороздками и упиралось в угольно-черную пелену, которая не давала разглядеть остальное.
Буске вздохнул и начал извлекать длинным пинцетом все еще пушистую птичью голову. Клюв, на который попала смазка, блестел как живой.
– Боюсь, вы правы, – сказал он Людивине. – Вот источник третьей ДНК на этих бедняжках.
Она встретилась взглядом с Торранс и угадала, о чем та думает.
Почему птица? Что она значила для убийцы? Ответ вряд ли тривиальный. Птица – ключ.
К его искаженной психике. К его личности.
15
Экран смартфона светил в лицо, и голова отбрасывала тень на палатку. Вьющиеся пряди волос покачивались в такт движению пальцев по маленькой клавиатуре.
Уснуть Людивина не могла.
Ей нужно было поговорить. Но в два часа ночи Марк наверняка сладко спал. Ничего страшного. И она рассказала ему обо всем. Описала факты. А главное, эмоции. Описывать эмоции – все равно что заново их осознавать. Сомнения, страхи. Ужасное разочарование в жизни и ее быстротечность. Жестокость мира. Отсутствие смысла, стороны добра, Божественного или космического равновесия – не важно, как назвать. Жизнь – лишь грязная борьба за выживание. Делаешь что можешь, выбиваешься из сил, но, если не повезло, встречаешь не того парня, и все. Так же мимолетна и несправедлива судьба великолепной бабочки, которая живет всего несколько часов. Отправившись в первый полет, она попадает в паутину, и паук поедает ее заживо. Природа беспощадна. Люди просто стремятся наделить ее добротой и гармонией, а ничего этого нет.
И все же Людивина хотела верить, цеплялась за надежду, что сама она положительно влияет на окружающих. Если в мире нет правил, нет морального кодекса, я могу их придумать, создать вокруг себя. Разве не этим отличается человек от животных? Он придает смысл, которого иначе не было бы?
Все это она выплескивала в коротких сообщениях, чтобы не держать в себе, чтобы создать иллюзию, будто она не одна.
Внезапно Марк ответил:
«Жаль, что я не могу тебя обнять!»
Именно об этом она мечтала.
«Почему не спишь?»
«Я никогда не выключаю телефон, если тебя нет рядом. 17 сообщений подряд – и вот я уже открыл один глаз:)».
Семнадцать. Людивина поморщилась. Она больше никогда не сможет смотреть на это число как на обычную комбинацию цифр. Семнадцать женщин ждут опознания и возвращения к семьям.
Она извинилась. Вечно она извиняется. Слишком часто. Он ответил:
«Прекрати! Я рад поговорить и горжусь тобой – ты смотришь в лицо эмоциям, а не заталкиваешь их в тайники души».
Они обменялись еще парой фраз, и Марк заключил:
«Отпуск давно кончился. Что, если мы снова уедем? Типа, навсегда?»
Людивина задумалась. Она сама выбрала это назначение. Работа – ее решение. Даже если Марк пошутил, в предложении есть резон. Может, стоит отступить, сделать шаг назад? Ради себя, ради них обоих. Ради… будущего?
Нет. Не сейчас. У нее есть миссия. Она написала:
«На меня рассчитывают 17 женщин. Наш побег подождет. Спасибо, что ты рядом, когда нужен. Мне с тобой хорошо».
Поколебавшись, она добавила:
«Люблю тебя».
Жужжание кофемашины ворвалось в помещение группы «Харон» вместе с ароматом вожделенного напитка, который перебил запах сырости. Сквозь длинное грязное панорамное окно было видно, как рассвет затопил шахту с боков: потоки золота и лазури изливались на ангары, бункеры, мастерские и даже на скелет копра, пытаясь придать ему намек на цвет.
Все следователи собрались на посту: четверо парижан, старший сержант Бардан со своими толстыми очками как региональный представитель, майор Тюрпен, призванный наладить связь между учеными и практиками, и Ферицци, всеобщий координатор. Люси Торранс и Людивина обеспечивали поддержку.
Каждый был чем-то занят, ходил от компьютера к принтеру, читал отчет, слушал записи телефонных разговоров. Ферицци распределил роли. Всем, кроме членов ДПН. Его безразличие к ним, таким независимым, словно бы намекало: сначала докажите свою компетентность.
Только для работы нужен материал, раздраженно думала Людивина. Нельзя составить профиль, не имея ни отчета о вскрытии, ни результатов лабораторных исследований, ни потенциальной виктимологии. Придется подождать.
Через час Торранс взяла лист бумаги, жестом позвала Людивину и направилась к выходу.
– Хочу поговорить с тем, кто их нашел, – объяснила она. – Он вошел первым после Харона. Нужно узнать, что он почувствовал.
Старший вахмистр Рьес, отвечающий за логистику, предоставил им автомобиль без опознавательных знаков, и Торранс села за руль, бросив Людивине свою куртку.
– Накиньте на голову. Защитит от папарацци.
– Хотите, чтобы я изобразила подозреваемого? Чтобы они поверили, будто мы кого-то взяли?
– Нет, не хочу, чтобы они вас узнали. За последние три года вы совершили столько подвигов, что ваше лицо всем известно. Будет нехорошо, если вы попадете в заголовки.
Людивина мысленно поблагодарила ее, услышав возбужденные крики. Журналисты бросились к ним и приклеились к окнам. Выехав на шоссе, Торранс включила сирену и мигалку и надавила на газ, чтобы уйти от самых шустрых преследователей, которые потерялись из виду чуть дальше, когда она свернула на боковую дорогу под кроны деревьев. Там они развернулись и за полчаса доехали до маленькой деревни с белыми домами под красно-коричневыми черепичными крышами. Неприметное простецкое местечко посреди леса. Навигатор привел их к старой ферме в конце глубокой колеи. Три здания стояли буквой «П». Один из соседей Баэрта, качок лет тридцати в бейсболке на лысой голове, распахнул ворота и указал на нужный дом.
Ксавье Баэрт открыл дверь и слегка растерялся, увидев незнакомых женщин. Обитатели двух домов напротив уже высунулись из окон, чтобы получше разглядеть симпатичных посетительниц. Как только уедем, им будет что обсудить, мысленно усмехнулась Людивина.
Любитель поесть и, конечно же, выпить пива, Баэрт был так широк в талии, что казался ниже ростом, чем был на самом деле. Чуть меньше сорока, по-военному короткая стрижка, крошечные уши, тонкий нос и сильно выступающие надбровные дуги, не гармонирующие с чертами лица.