Она читала о стокгольмском синдроме, знала, как это бывает, когда заложник начинает испытывать симпатию к своему похитителю. Для Хлои это было неприемлемо. Она испытывала к Огрызку чистую, беспримесную ненависть. В первую очередь потому, что они даже не разговаривали, он только отдавал приказы. Хуже, чем собаке. Между ними не было никакой связи, даже простейшего человеческого общения. Тому, что он с ней делал, не могло быть оправдания.
Какое-то время Хлоя надеялась, что сможет переломить ситуацию, искала лазейку, способ освободиться, даже напасть на него, если представится возможность. Но этот сучий потрох оказался неприступен. Словно все идеально продумал и спланировал. Отрепетировал, как она однажды подумала. Каждый жест, расстояние между ними, порядок действий. Он ничего не оставлял на волю случая, не держал на виду опасных предметов или того, что могло бы служить оружием. Даже ела она руками из пластиковой тарелки, которую он сразу забирал. И как бы она ни старалась изучать каждый его шаг, каждую деталь вокруг, не появлялось и намека на надежду.
В конце концов Хлоя стала просто ждать. Пусть сам решит, что делать. Освободит ее? Неизвестно. Крохотная часть души цеплялась за желание жить, за остатки внутренней силы, чтобы не свихнуться. Ведь невозможно оставаться в своем уме, понимая, что она обречена, и терпеть зверства в ожидании казни. Ей все еще хотелось верить. Она должна была верить. Даже если воспоминания о детях и муже размывались и отдалялись, будто страдание лишало смысла все, что было ей дорого.
Огрызок поднял крышку чана, и свет от кукольных голов проник внутрь вместе со свежим воздухом. Лестница опустилась и уперлась в пол, приглашая ее подняться наверх.
Приказывая подняться – так будет вернее.
Хлоя разогнула затекшие конечности. Она ничего не чувствовала, но начала механически карабкаться, не замечая, что тело напрягается, а мышцы с каждой ступенькой сводит все сильнее. Эффект травматической памяти. Когда она ляжет на стол, от нее останется лишь твердая оболочка. Ничего, кроме основных реакций. Огрызок ударит ее, чтобы «смягчить мясо». Эти слова он пробормотал в прошлый раз. Себе под нос. Они выражают суть его отношений с людьми: он говорит с собой и никогда с Хлоей, только чтобы заставить подчиниться.
Она стояла на холодном полу, слушая назойливое тиканье часов, идущих задом наперед. Огрызок указал пальцем на стол.
Но на этот раз добавил то, чего раньше никогда не говорил. Прошептал себе под нос, но Хлоя расслышала.
– Давай еще немного… Ради меня. Пока она не станет бессмертной.
35
Дом был идеальным.
Относительно уединенный. Старый, с очень толстыми стенами, внутренним двором, защищенным непроницаемой живой изгородью, и двумя крепкими сараями, достаточно просторными, чтобы спрятать там машины или устроить звуконепроницаемую камеру.
Торранс припарковалась поодаль, на боковой дорожке, которая вела к густому перелеску, и они с Людивиной стали смотреть в бинокль. Перед покосившимися воротами стоял старенький «Пежо-205», но дом Антони Симановски не подавал признаков жизни. Только грозная немецкая овчарка бродила по территории, навострив уши. И это было проблемой. К дому не подойти незаметно, а если потребуется вмешаться, с собакой придется разобраться.
Людивина начала привыкать к мысли, что Симановски и есть маньяк. Слишком уж много совпадений. Тюремный стаж, перерывы в серии преступлений. Изнасилования… В молодости работал на шахте «Фулхайм». А главное, детство провел рядом с шахтой «Жиструа». Он мог наведываться в оба колодца, «Гектор» и «Лекувр». Какова вероятность, что профиль, так похожий на профиль Харона, найдется в нужной возрастной группе?
За три часа наблюдения Симановски не появлялся ни снаружи, ни в окнах с их стороны. Может, он на работе? На этот счет у Торранс были большие сомнения. Пока они ехали, Людивина поинтересовалась, что у него за работа, и оказалось, что это типография дяди. По-видимому, он нечасто там бывает. Если так, это не работа, а прикрытие…
Жена умерла два года назад. От болезни. Судя по всему, после выхода из тюрьмы Симановски жил один.
Людивина заметила вольер сбоку от дома. Клетка из дерева и проволочной сетки, в которой на насестах сидело штук десять черных птиц. Не экзотических и не особо красивых. Людивина в орнитологии не разбиралась, но ей показалось, что это обыкновенные черные дрозды. Кости, найденные в «Фулхайме», нужно отправить специалистам, пусть определят, все ли они одного вида, и если да, то какого.
В глубине души она уже знала. Они перед ней, в этом вольере.
Собака повернула к ним морду, посмотрела прямо на бинокль Людивины, и сердце у той забилось быстрее. Если они так глупо спалятся, это будет просто катастрофа. Впрочем, машина стоит далеко.
Но пес отвернулся и принялся как ни в чем не бывало обнюхивать землю. Людивине пришло сообщение. Сеньон. Час назад она поинтересовалась, как дела, потому что ее встревожило поведение генерала. Она с любопытством открыла текст.
«Есть прогресс, но: тех. ошибка, пришлось все переделывать. Буду держать в курсе. Чмок».
Людивина нахмурилась. Она ничего не понимала. Даже сообщение было совсем не в духе Сеньона. Переделывать все из-за ошибки? Ей с трудом в это верилось, показалось, что ее водят за нос.
– Не знаю, что они там мутят в Жиструа, – прокомментировала она, протягивая бинокль начальнице.
– Де Жюйя не по себе.
– Раз они отправили нас подальше, значит в восьмой галерее что-то нашли.
– Судмедэксперты бегали туда-сюда, что-то выясняли.
– А если вы позвоните ему, он ничего не скажет?
– Генерал? – Торранс фыркнула. – Вы плоховато его знаете. Если он что-то решил, его с места не сдвинуть. Певучий акцент отлично усыпляет бдительность. В этом он непревзойденный мастер. Будем ждать, Людивина, а что нам остается.
Этим они и занялись. Прошло еще полчаса, за которые они не произнесли ни слова. Людивина переписывалась с Марком, одним глазом поглядывая на дом, пребывающий в летаргическом покое.
Вдалеке хлопнула дверь, и она оторвалась от экрана.
– Какое-то движение, – подтвердила Торранс. – Он в главном доме.
Без бинокля Людивина увидела только широкий силуэт. Человек выскочил из ворот и устремился к своей машине.
– Атлет, – заметила Торранс.
– Огляделся, когда вышел? Был подозрителен или осторожен?
– Бросил взгляд, не больше.
Люси отдала напарнице бинокль и завела мотор. Надо постараться не потерять его из виду, сохраняя безопасную дистанцию. Если поездка затянется, придется отпустить его, чтобы не рисковать. Нельзя, чтобы он что-то заподозрил. Но знать о его передвижениях критически важно, особенно если он не держит Хлою Меньян у себя дома.
Торранс позволила «Пежо-205» исчезнуть в конце дороги и, резко ускорившись, помчалась к повороту. Бежевый автомобиль быстро удалялся, и она старалась, чтобы между ними находились хотя бы две машины, чтобы затеряться на их фоне. Объект пока не заволновался.
Людивина не хотела питать напрасных надежд, но молилась, чтобы он привел их к своему логову. Туда, где держит Хлою.
На светофоре загорелся красный свет, они не успели проскочить перекресток, и Торранс рискнула обогнать затормозивший перед ними грузовик. Они влились в редкий поток машин. Оставалось надеяться, что Симановски ничего не заметил в зеркале заднего вида.
Он въезжал в плотно застроенный пригород Кольмара. В нетерпении Людивина позвонила Гильему:
– Ну, что там решило начальство? Они хотят его задержать?
– Не знаю, обсуждают, мне не докладывают. Я поднял тюремную историю этого типа, скажу, если наткнусь на что-нибудь интересное.
Они въехали на улочку с односторонним движением, заставленную машинами. Симановски втиснул «пежо» на свободное место и вышел, хлопнув дверью. Торранс остановилась через пятьдесят метров, чтобы выпустить Людивину.
– Держитесь на расстоянии, ясно? – напомнила она. – Я сообщу, как только буду на месте.
Людивина кивнула, сунула руки в карманы джинсовой куртки и начала слежку.
Он выглядел по-спортивному крепким. За годы, проведенные в тюрьме, не обрюзг, наоборот, оказался из тех заключенных, кто тренировался, качался и заботился о своем теле.
Он вошел в бар-тотализатор, и Людивина решила последовать за ним. Народу там было немного, телевизор, транслирующий скачки, шумел громче клиентов.
Симановски заказал кофе и сел за столик, ни словом ни с кем не обмолвившись. Если он и был завсегдатаем, то очень осторожным. Положил перед собой билет и глубоко задумался перед тем, как его заполнить.
Людивина подошла к стойке и стала наблюдать за ним.
Глубокие морщины, явно заработал их в тюрьме. Движения скупые, экономные. Лишних жестов не делает. Симановски погрузился в себя, поглощенный заключением пари. Затем выпрямился, и его черные глаза снова встретились с миром. Он анализировал обстановку, не обращая внимания на мужчин, они его не интересовали. Его взгляд скользнул вправо, к Людивине, которая тут же опустила голову и посмотрела в чашку с дымящимся чаем.
Симановски уставился на нее. Людивина почти ощущала кожей его взгляд, который вцепился в нее. Он не раскрыл меня. Просто изучает. Я женщина, потенциальная добыча, он принюхивается.
Чрезвычайно неприятное чувство. Когда на тебя смотрят и прикидывают, жить тебе или умереть. Соответствует ли она его фантазии? Вряд ли, не тот цвет волос. Но вдруг все остальное совпадает? Вдруг ее профиль напомнит что-то из детства и триггер сработает? Станет ли он преследовать ее?
Симановски так и не отрывал от нее взгляда. Представляет голой? Уже лежит на ней и медленно душит?
Она решила, что прошло достаточно времени, как можно естественнее подняла подбородок и повернула голову к залу.
Они увидели друг друга. Она изобразила удивление, он смотрел ледяным безжизненным взглядом, не мигая, тяжело, пристально. Жестко. Миг неподвижности в оке циклона. Серийный убийца. Вот за кем наблюдала Людивина. Он – настоящая машина для убийства женщин. И делает это без малейших колебаний. Взгляд он не опускал. Бросает ей вызов?