– Знаю, Гильем только что сказал. Но они родственники. Лаборатория считает, что они из одной семьи, значит мы не совсем ошибались! Он знает, где Хлоя.
Гильем прочитал ей по телефону свои записи. «У Харона и Симановски совпадает почти 3700 сантиморганов генома, то есть пятьдесят процентов. Значит, они члены одной семьи. Отец и сын. Или родные братья. Они близкие родственники, Лулу. Очень близкие».
У него дома нашли сотовый старой модели, с минимумом функций, который невозможно отследить вне зоны действия сети, и Симановски почти никогда не брал его с собой. Весьма умно. А у его «пежо» не было ни GРS, ни бортового компьютера, то есть маршрут не вычислить. Этот ублюдок все предусмотрел.
Поскольку он ринулся в дальний сарай, помещение обыскали сверху донизу. Прут, который Симановски держал в руке, скорее всего, использовался для того, чтобы тянуть или поднимать что-то тяжелое. Они перевернули сарай вверх дном и нашли старый люк, присыпанный землей. Прут просовывался в стальное кольцо, чтобы поднимать крышку размером с небольшой чемодан. Внутри находился ящик с револьвером «Манурин МР-73» – такими раньше пользовались жандармы – и около семидесяти патронов.
Симановски хотел вооружиться перед приездом полиции. Чтобы отстреливаться или покончить с собой?
Учитывая срочность дела, уже начали прибывать старшие офицеры, а Симановски поместили в одну из машин. Торранс и Людивина потеряли к нему доступ.
– Полковник просил отправить вас на обследование в больницу и хочет получить от доктора подробный отчет.
– Я хорошо себя чувствую.
– Он пытается защитить вас, Людивина. Когда адвокаты начнут копаться в наших действиях, было бы неплохо иметь доказательства, что вас тоже избили. Соразмерное применение силы и вот это все. Сами понимаете…
Зазвонил мобильный Людивины, и она вывела Гильема на громкую связь.
– Мы нашли в доме «Манурин МР-73», – сообщила она, не дав ему слова сказать. – Есть ли база серийных номеров оружия, которое было украдено или утеряно нами или фликами?
– Конечно. Какое-то время назад этот револьвер был на вооружении у контртеррористов. Думаю, некоторые используют его до сих пор. Если сможем восстановить серийный номер, я проверю, но сейчас звоню не для этого.
Людивина положила пакет со льдом на затылок, чтобы снять напряжение. Она нервничала.
– Мы тебя слушаем.
– Знаешь, сколько людей с фамилией Симановски на северо-востоке Франции? Семнадцать! Они просто расплодились! И все, похоже, остались в этих краях. Я составлял список имен, искал адреса и… недалеко от вас есть дом, принадлежащий одному из сыновей Антони Симановски. Хотел посмотреть его на гугл-картах, ну, снимки со спутника. Увеличил картинку, а там… В общем, не совсем дом.
– Что значит «не совсем»? – спросила Людивина, наклоняясь вперед.
– Скорее что-то вроде хижины.
Она подняла глаза на Торранс и по ее решительному виду поняла, что больница подождет.
– Сейчас же пришли нам адрес! – велела она, выходя из фургона.
38
Машина, за рулем которой сидела Торранс, летела по ухабистой дороге, которую указал им Гильем. Они мчались на такой скорости, что обогнали два автомобиля жандармерии, которые должны были встретить их на месте.
На этот раз Торранс выхватила пистолет и бросилась к ограде, окружавшей поле с высокой травой. Фары освещали им путь, но Людивина достала фонарик и подставила под ствол своего «зиг-зауэра». Люси выстрелила в цепь на воротах и побежала к темной хижине, едва различимой за самшитами. Махнула Людивине, велев проверить, что сзади.
Та встала сбоку, откуда открывался вид на задний двор. В траве валялись почерневшие кирпичи. Круг земли диаметром около двух метров указывал на то, что здесь часто разводили огонь и трава не успевала отрасти.
Торранс для протокола объявила о себе и вошла в крошечное строение. Людивина дышала через рот, ей не терпелось услышать, что все в порядке, что напарница нашла Хлою живой.
Вдалеке зарычали два мотора. Приближалась жандармерия.
Появилась Торранс, пистолет был спрятан в кобуру. С убитым видом она покачала головой.
Людивина дала волю гневу и с криком пнула ржавую консервную банку.
– Но вы лучше сами посмотрите, – сказала Люси.
Людивина убрала пистолет, как и ее начальница, оставив только фонарик.
Она медленно вошла, проверяя, куда ставит ноги.
Внутри была всего одна комната. Пахло чем-то прогорклым, а в воздухе парили десятки крошечных черепов, подвешенных к потолку на леске. Как будто левитировали.
Птичьи черепа.
И тут Людивина увидела их в свете фонаря.
Глаза на задней стене.
Больше сотни. Всех цветов. Стеклянные шары смотрели на нее и словно следили за Людивиной, куда бы она ни пошла.
Его одержимость смертью. Душой и ее отражением.
К участку подъезжали машины, и синие мигающие огни проникали в хижину через распахнутую дверь. В стеклянных глазах мелькал призрачный свет, подобие жизни.
Людивина повернулась и обнаружила последний участок стены.
Большую его часть занимал плакат.
Ей был знаком этот рисунок.
Человеческое тело с грубыми линиями, черное, застывшее, словно мертвое, с птичьей головой.
Человек из шахты Ласко.
Подпись Харона.
39
Обратный путь на шахту «Фулхайм» показался бесконечно долгим.
Ночь словно застыла, время остановилось. За стеклом снова и снова мелькали одни и те же фасады. Те же поля. Те же заправки на федеральной трассе.
Де Жюйя приказал им немедленно вернуться во временный штаб. Он был немногословен, не посочувствовал, не поинтересовался здоровьем, что было на него не похоже.
– Он беспокоится, – пояснила Торранс.
А еще хочет убедиться, что они подчиняются его приказам. Чтобы они не попали в руки других служб, других высоких начальников. Де Жюйя защищал их. Но в своем нынешнем состоянии Людивина уже не понимала, нужно ли ей это. Все казалось оправданным ради спасения Хлои Меньян. Антони Симановски не умер и, судя по всему, не был Хароном, но знал о нем многое. Нужно разговорить его, пока не поздно.
Они добрались до места раньше полуночи. Толпа журналистов уменьшилась на две трети. Неделя без серьезного прорыва – слишком долгий срок для СМИ, незачем держать все силы на месте. Увы, надежда на то, что в первые дни будут сделаны сенсационные разоблачения, испарилась вместе с самыми нестойкими папарацци.
Они припарковались, и Торранс указала Людивине на палатки:
– Предупрежу Рьеса или Бардана, что мы вернулись, а вы ложитесь спать, завтра будет долгий день.
Людивина кивнула, не в силах предугадать, уснет ли она мертвым сном, едва коснувшись импровизированной подушки, или адреналин, бурлящий в венах, не даст ей отдохнуть. Не хотелось бы провести еще одну беспокойную ночь.
Тень ждала ее у палатки.
Она сразу поняла, кто это, и бросилась в объятия Марка. Они молча стояли так некоторое время, тесно прижавшись друг к другу. Понимая друг друга без слов.
– Я слышал, что случилось, – наконец произнес он, – и не мог оставить тебя одну.
Она не знала, кто оповестил Марка и как он получил доступ сюда. Наверное, благодаря статусу агента спецслужб, который открывал перед ним практически все двери, но ей было все равно. Имело значение только его тепло, его запах. Его сила. Людивина подключилась к нему и почувствовала, что ее аккумулятор медленно заряжается. Как ни странно, именно сейчас ей хотелось, чтобы ночь тянулась вечно. Бесконечная ночь для двоих. Они будут плыть в этом равнодушном мире, замкнутые на себя. Защищенные своим союзом. Эгоистичные и полностью открытые только друг другу.
Позже, лежа в его объятиях под просвечивающей тканью палатки, Людивина спросила:
– Ты серьезно говорил насчет кота?
Марк зарылся носом в ее растрепанные волосы, вдохнул их аромат.
– С тобой я всегда говорю серьезно.
Рано утром Марку удалось отвезти Людивину на осмотр в больницу Мюлуза, совсем недалеко. Она ничего не сломала, а синяки и ссадины были пустяковыми. Труднее всего оказалось расставаться с любимым человеком. Она поняла, как одиноко ей было в последние несколько дней, как хорошо, когда он рядом. Она то и дело прижималась к нему, держалась за его руку, спрятав пальцы в большой ладони, тыкалась носом в шею. Она чувствовала себя одновременно уязвимой и защищенной. Марк принимал ее, подыгрывал и, казалось, впитывал эти проявления любви. Каждый поддерживал другого по-своему. Полные нежности, они являли собой противоположность тем суровым профи, которыми бывали при исполнении.
– Когда ты уезжаешь? – спросила Людивина, пока они терпеливо ждали результатов обследования, сидя на неудобных стульях в коридоре.
– Вот провожу тебя, тогда и отправлюсь.
При мысли, что они снова расстанутся физически, у Людивины скрутило внутренности. Она решила не терять ни секунды и прижалась к нему.
Гильем информировал Людивину о ходе расследования. Сейчас все застопорилось. Она разрывалась между желанием продлить момент счастья здесь, вдали от всего, и потребностью оказаться в гуще событий, почувствовать себя полезной. Она достала из бумажника маленькую семейную фотографию, которую сняла с холодильника Хлои Меньян. Четыре радостных лица, полных надежд на будущее, сияли под холодным неоновым светом ламп. Людивина не могла отвести глаз от Хлои. Такая счастливая…
Она спроецировала себя на Хлою, и это было не на пользу. Ни ей самой, ни следствию. Людивина и сама пережила похищение[8], хотя предпочла похоронить этот эпизод в памяти и вытаскивать только в случае крайней необходимости. Заточение. Ужас. Подавление. Жесточайшая борьба за выживание. Ее похитил не такой извращенец, случай был несопоставимым, но она без труда представляла, что сейчас испытывает Хлоя.
Я должна превратить это в силу, а не в слабость. До сих пор я старалась не вспоминать, но что, если это окажется полезным?