– Приказ генерала. Простите.
Не успел Сеньон уйти, как Людивина перехватила его на пороге. Франк почувствовал себя лишним, попрощался и пошел вниз.
– Объяснишь, в чем дело?
– Не могу, Лулу. Мы двигаемся наугад. Никто ничего не понимает. Но у Симановски есть ключи, это точно. Будем его прессовать.
– Он под замком и до смерти перепуган.
– На данный момент у меня больше ничего нет. И в Жиструа, и здесь места преступлений допотопные, а отдел расследований Бордо занимается двумя последними. Обычно ты наша палочка-выручалочка. Давай поколдуй, как ты это умеешь, и найди зацепку.
Людивина понурилась. Сеньон спохватился и начал извиняться:
– Прости. Я не должен взваливать это на твои плечи. Скажу одно: ни у кого не осталось иллюзий насчет Хлои Меньян. Для нее слишком поздно.
– Забудь. Мы все на взводе. Но что касается Хлои, пока не нашли ее тело, я отказываюсь ее отпускать, слышишь меня?
Сеньон открыл было рот, но передумал, понимая, что Людивину не переубедить.
– Магали осталась там? – спросила она.
– Работают вместе с Ферицци.
– Чем дальше продвигается дело, тем дальше мы разбегаемся…
Сеньон приложил указательный палец к виску Людивины.
– Еще одна причина поменять образ мыслей. Ты всегда была въедливой заразой.
Он направился к лестнице. Она скрипнула зубами.
– Я бы предпочла нечто более… романтичное.
Сеньон ответил с нижней площадки:
– Уж какая есть!
После обеда в небе задернулся занавес из черных туч, и шахта «Фулхайм» окрасилась в мрачные тона. В штабе зажгли все лампы, словно в бесконечный, бесцветный зимний день. Четверо жандармов собрались поближе друг к другу в центре чересчур просторного помещения. Торранс со своим асимметричным каре смотрит цепким взглядом. Гильем, чей зеленый свитер оживляет унылую серость, возится с электронной сигаретой. Старший сержант Рьес, ничем не примечательный, единственный из всех в форме. Он попал сюда будто бы случайно, чтобы обеспечивать логистику и связь между бригадами и разными службами, и ловил каждое слово коллег. И наконец, Людивина. Белокурые локоны уложены набок, ноги на сиденье стула, стоящего перед ней. Ее пожирало нетерпение.
Торранс встала, чтобы подвести итог.
– Возьмем все преступления, совершенные Хароном. Начнем с тридцатых. Способ действия хаотичный, жертвы – женщины, мужчины, дети. Он ищет себя. Дальше – восьмидесятые. Появился кодифицированный ритуал. Освящение места. Жертвы – только женщины. Птица – часть подписи, он знает, почему убивает. Одержимость смертью. Ее изображение: с первого рисунка, сделанного человеком в пещере Ласко, до изъятия глаз, чтобы запечатать в них последний взгляд на смерть. Птичья голова – знак того, что здесь побывала смерть.
Силуэт Торранс вырисовывался против света из панорамного окна. Странный, словно между реальностью и иным миром, просто тень, будто сама она потеряла свою личность.
– Дальше – современные преступления. Они еще больше сосредоточены на убийце, жертва – выход для его импульсов, с ней он потом ничего не делает. Перерос увлечение смертью, сосредоточился на удовольствии. Он удерживает добычу максимально долго, чтобы насытиться. Но при этом критерии остаются жесткими: женщина должна выглядеть так, как нужно ему, без вариаций, мы видели, в какую ярость он впал из-за изменения цвета волос. Эволюция происходит во всех трех периодах.
– Его извращение взрослело, как у нормального человека взрослеет личность, – упростила Людивина. – Поэтапно.
Рьес порезал в кресле.
– Все это время был один и тот же человек? – недоверчиво спросил он. – Убийца, который путешествует во времени?
Торранс и Людивина изумленно переглянулись.
– Нет, – ответила Ванкер. – Так не бывает. Поэтому остается одно. У нас трое разных убийц. Но они следуют друг за другом, сменяют один другого, заряжаясь импульсом предыдущего. У них преемственность.
Торранс хлопнула в ладоши, возвращаясь к повествованию.
– Гипотеза о серийном убийце, который орудует с начала прошлого века, неправдоподобна. Забываем о ней. Мы охотимся не за Дракулой. По логике вещей получается, что ДНК Харона выявлена у нескольких людей. Мы знаем, что Симановски генетически близок к Харону на пятьдесят процентов, это прямая связь, не кузен, не дядя. Еще ближе. Если посмотрим на три наших таблицы преступлений, он – в средней.
Она подошла к стене и встала у жертв шахты «Фулхайм». Сверху написала «Антони Симановски». Затем обратилась к левой стороне, к жертвам шахты «Жиструа» из колодца «Лекувр»:
– Харон начинается там, в тридцатых годах. Он – отправная точка. Поскольку его генетический профиль близок к профилю Симановски, по логике это его отец. Гильем, как звали отца Антони Симановски?
– Робер. Умер в 1975-м.
– Принято. Допустим, это Харон I. Его район – Жиструа. Его святилище – колодец «Лекувр». Сколько у него было детей?
– Официально – одиннадцать! В том числе семь парней. Антони – младший.
Людивина, сверившись с записями, сообщила:
– А у самого Антони девять детей. Кажется, для них важно иметь много наследников.
– С образованием плоховато, о контрацепции не слышали… – подал голос Рьес.
– А вот и нет, Робер Симановски был врачом, – сообщил Гильем. – Ну, по его словам. Утверждал, что диплом получил в Польше. Магали общалась со старожилами Жиструа, большинство его не помнит, но у двоих или троих языки развязались. Странный тип, который обделывал мутные делишки. Например, подпольные аборты. Потом он уехал с семьей из-за скандальной репутации и обосновался здесь. О его религии или чем-то таком ничего не известно.
– Робер Симановски не был невеждой, не был и приверженцем идеи плодиться и размножаться по велению Божьему, – подхватила Людивина мысль коллеги. – У них много детей, но это их выбор.
– Итак, – продолжила Торранс, – Робер Симановски, известный как Харон, и есть первый убийца. Мы знаем, что иногда он убивал мужчин и даже детей. Поднимал руку на все, что движется.
– Хлороформом, наверное, обезболивал людей, которые находились в его власти, – снова вступила в разговор Людивина. – Мы знаем, что хлороформ не слишком эффективен, требуется время, усилия. И Харон пускал его в ход, когда жертва уже была привязана к столу в лаборатории ужасов, где мы побывали. К тому же там инструменты, микроскоп, на черепах следы трепанации, у кого-то недостает ребер… Робер Симановски ставил опыты.
– Великий извращенец вроде Менгеле? – вмешался Гильем.
– Возможно. В любом случае у него камеры с войлочными стенами. Он держал там людей, сколько было нужно, калечил их. Я думаю, что если и был замешан секс, то косвенно, главной мотивацией были эксперименты, связанные с его интеллектуальной извращенностью.
– Почему? – спросил Рьес. – Разве он не был обычным психом, любителем секс-игрушек?
– Вряд ли. Там были мужчины и даже дети. Формально мы не можем исключить изнасилование, но его сперма была обнаружена только на нижнем белье из закрытого ящика. Он извергался, но без контакта с жертвами. Они находились в его власти, это возбуждало, но не сексуально, важны были подчинение и власть. Он хранил тела вокруг себя в галерее ужасов. Словно коллекцию, которой можно любоваться и упиваться.
– Он был склонен к метафизике, – добавила Торранс. – Галерея номер восемь – не случайный выбор. Восемь – это число воскресения, число бесконечности. Известно, что его сына Антони завораживала смерть. И не просто так. Думаю, это влияние отца. Робер Симановски экспериментировал со смертью.
Люси написала на доске Жиструа «Робер Симановски», затем «Харон I» и продолжила:
– Приобщал ли Робер Симановски сына к своим экспериментам, чтобы и его сделать психом? Что-то вроде фамильного наследия или ритуала инициации. Или его одержимость – результат разрушения психики, связанного исключительно с обстановкой, в которой он рос?
– Чтобы у Антони была в распоряжении сперма Харона I, его снабжал сам папаша Робер, – напомнила Людивина.
– Логично. Рассмотрим этот вариант. Итак, Робер Симановски – источник, он настрогал множество детей, чтобы сломать их. Пока не добился желаемого результата с Антони. Ладно, значит, сын заступает на вахту. Его отец умирает в 1975-м. Он борется со своими желаниями, но через четыре года сдается. Или столько времени ему потребовалось, чтобы почувствовать себя готовым обходиться без помощи отца. И он совершает первое убийство. Его дальнейший преступный путь нам известен. Он скользит по наклонной, наглеет, насилует при случае, когда сносит крышу, и в 1994-м убивает младшую дочь.
Наступила тишина. Людивина первой нарушила молчание:
– Вся семья сплотилась вокруг него на суде, они даже не постеснялись оговорить девушку. Что, если это был не несчастный случай? Может, ее хотели заставить замолчать, потому что она собиралась их сдать?
Расследование показало, что она, в отличие от других, не подчинялась отцу. Антони Симановски убил ее, опасаясь разоблачения.
– Вся семья в курсе, – задумчиво произнесла Торранс. – Антони их избивает, а то и насилует, воспроизводя ситуацию, которую пережил сам, они подвергаются смертельной опасности… Антони пытается воссоздать себя, чтобы передать наследие. Ему нужен сын, похожий на него. Продолжатель семейной традиции.
Торранс шагнула вправо, к именам Анн Кари, Клер Эстажо и Хлои Меньян.
– И его сын становится Хароном III. Вот почему эволюционирует метод преступлений. Это не один и тот же убийца, но та же порода, то же «образование», те же родовые травмы.
Они помолчали, пытаясь осознать, что из всего этого следует.
Премьера в криминальной истории.
Уже встречались убийцы, которые ставили детей на путь извращения. Но никто не действовал с размахом на три поколения. Многие серийные убийцы и даже обычные преступники в детстве подвергались жестокому обращению. «Формирование» преступника – идея не новая, в ней есть доля правды. Извращенец, лишая своего ребенка любви, избивая, разрушая психику, способен создать существо себе подобное, которое будет воспроизводить отцовское поведение. Конечно, это случается не всегда и не является неизбежным.