Стенографист был в форме, что сразу раздосадовало Сеньона: следовало предупредить, что не должно быть внешних проявлений власти. К счастью, он сидел за спиной подозреваемого, а тот по ходу допроса о нем забудет.
Адвокат, небритый мужчина лет тридцати, сидел, как было предусмотрено, сбоку и чуть позади своего клиента с блокнотом на коленях. Его бегающий взгляд и покатые плечи сразу успокоили Сеньона. Он не создаст им проблем. Этот не из тех, кто хочет самоутвердиться любой ценой или превратить допрос в трибуну для защиты клиента. Скорее всего, он будет молча слушать, а советы клиенту даст только в случае необходимости. Адвокат – не тот параметр, который поддается контролю, он способен опрокинуть всю их стратегию. Но Сеньон почувствовал, что этот будет играть на их стороне. Возможно, он даже велел клиенту ничего не говорить, и это было бы идеально. Никто не указывает Симановски, что делать. И уж точно не адвокат, который его обслуживает. А если тот и решит приказать, убийца с удовольствием поступит наоборот.
Сеньон поставил перед Симановски дымящийся стаканчик.
– Кофе без сахара, – объявил он. – Если хотите чего-нибудь другого, скажите.
Задержанный – квадратное лицо, короткие седые волосы, изможденный вид, губ почти не видно – посмотрел Сеньону прямо в глаза. Тот обратил внимание на размер его рук и поразился, когда стаканчик исчез в ладонях, но виду не подал. Широкие плечи. Телосложение дровосека.
Симановски дышал через нос с легким присвистом. Глаза ничего не выражали. В них отражался лишь потолочный светильник, и эти яркие вертикальные полоски делали зрачки похожими на кошачьи.
– Нечего тянуть, – холодно бросил он, – чем быстрее вы зададите свои вопросы, тем скорее я вернусь в камеру и лягу.
43
Сеньон начал с того, что всех представил, попросил задержанного назваться и сообщить все, что хотелось бы зафиксировать в протоколе.
Симановски находился под стражей со вчерашнего дня, успел понервничать и даже устать. Сеньон рисковал потерять его внимание, поэтому перешел прямо к делу. Не было смысла притворяться.
– Знаете, почему вы здесь?
Симановски покачал головой, поджав и без того тонкие губы.
– Шахта «Фулхайм», колодец «Гектор». Девушки.
Убийца поднял глаза на темнокожего великана.
При других обстоятельствах Сеньон много часов задавал бы открытые вопросы, чтобы разговорить его, завоевать доверие, понять, не получится ли поймать на противоречиях в показаниях. Но усталость Симановски побудила его к разговору напрямик. У него мало времени – скоро арестованный замкнется в себе и откажется отвечать. Первое впечатление было ключевым.
– Кресты, нарисованные кровью животных на стенах колодца, – продолжил Сеньон. – Такого я никогда не видел.
Он открыл папку с репродукцией рисунка из пещеры Ласко.
– Надо же было додуматься до птичьих голов! Пусть говорят что угодно – вы талант в своем деле.
Симановски даже не моргнул. Сеньон не ждал ничего другого. Оставив задержанного в кабинете со всеми документами, он дал ему время осознать, что им многое известно. Или даже все. Он избавил себя от бесконечной игры в туманные вопросы и ответы, во время которой Симановски пытался бы выяснить, что конкретно есть у жандармов. Теперь он знал.
Сеньон должен был открыть ему дверь, незаметно навести на мысль, где он сможет вернуть себе контроль. Для этого нужны только утверждения. Больше никаких вопросов. На первый Симановски не ответил, теперь пусть терпит. Чувствует себя ненужным. Легавый присваивает его историю, отстраняет его. Делает беспомощным. Давит своим рассказом.
– Насчет птиц вы, наверное, придумали в детстве, в Жиструа. Когда увидели, что делал отец в галерее. Я туда спускался. Поразительно. Уж и не знаю, как такое повлияло бы на меня в детстве. В вашем случае обострилось воображение.
Сеньон взял ручку и начертил на обороте открытой папки символ. Горизонтальную восьмерку.
– Теперь про выбор галереи. Ваш отец был интеллектуалом. Все должно было иметь смысл. Наверное, он был требовательным. Даже суровым. Ну, мы поняли друг друга. Он передал вам не только умение, которое вы показали в колодце «Гектор». Он передал увлечение смертью.
Теперь Сеньон нацарапал глаз, и то ли из-за его графического кретинизма, то ли под влиянием ситуации рисунок вышел мрачным, даже пугающим. Здорово получилось, порадовался он.
– Я слышал, что в момент смерти в глазах застывает душа. Жаль, я не нашел у вас дома коробку с украденными роговицами. Наш судмедэксперт считает, что они плохо сохранились и вам пришлось их выбросить. Обидно, наверное…
Сеньон постучал указательным пальцем по папке.
– Вы переехали и два года работали на шахте «Фулхайм», переосмыслили свой план, подумали о подходящем месте. Ваш отец умер в 1975-м. Представляю, какой это был удар – лишиться наставника. И палача тоже, не будем себя обманывать. Мы оба знаем, что папаша Робер был далеко не ангел. Я говорю не о том, что он сделал с жертвами в «Лекувре», а о вас, Антони.
Ноль реакции. Симановски оставался невозмутим. Но слушал внимательно, заметил Сеньон. Он уже спрашивал себя, куда заведет разговор. Чувствует ли Антони раздражение, разочарование, что не возразил по некоторым пунктам?
Но он не отрицает все скопом. Это первый прорыв. Объем улик не оставляет ему лазеек. Сделка невозможна, изображать невинность глупо до нелепости.
– И вот тут мы с коллегами разошлись. Они полагают, что все четыре года между смертью отца и первым преступлением вы боролись с его влиянием. Но не вышло. Вы убили, потому что он воспитал вас именно для этого. И влияет на вас по сей день. Я с этим не согласен. Совершенно не согласен. Я думаю, эти четыре года позволили вам раскрепоститься. Иначе вы убили бы сразу после его смерти. Эти четыре года – ваше становление. Первая убитая девушка, Мишель Осгар, – ваше заявление о себе. Ваш крик о том, что вы существуете. Да, вы убиваете, но не так, как Робер, без его непосредственного влияния. Все принадлежит вам. Это доказывают кресты на стенах, птичьи головы. Я прав?
Второй вопрос. Теперь Антони Симановски мог бы вернуть контроль над ситуацией. Но он лишь молча откинулся на спинку стула.
Паскуда, подумал Сеньон. Но не будем спешить, впереди целая ночь.
Они с Франком начали перечислять жертв. Напарник указывал фамилию и профессию каждой, уточнял, есть ли дети. Таким образом он очеловечивал женщин. Сеньон только упоминал их, не проявляя ни малейшего участия, чтобы слегка походить на Симановски, не ставить мертвых между ними, а сделать связующим звеном. Мол, мы оба воспринимаем их как данность, не более того. На этот раз он рассуждал более сорока минут, желая показать, что следователям известно, как обошлись с жертвами, пересказывал каждую строчку отчетов о вскрытии. Он будто бы постепенно присваивал преступления, оставив Симановски роль пассивного слушателя.
Почувствовав, что тема исчерпана и тот дозрел, Сеньон приоткрыл следующую дверь. Такова была тактика. За каждым вопросом без ответа следует монолог о подвигах, из которого преступник частично исключен. Сеньон жонглировал фактами. Чтобы вернуть превосходство, Симановски придется ответить на один из вопросов. Их становилось все меньше, задавались они все реже, чтобы раздосадовать преступника, разозлить тем, что его больше не спрашивают, что он зритель, а не главное действующее лицо собственных фантазий.
– Я представляю, как вы по вечерам садитесь в машину, ездите по улицам и наблюдаете. Наверное, это сильное чувство – вы решаете, жить или умереть тем женщинам, которых вы видите. Вы уже убивали. Вы делаете это лучше всех. Если вам придет мысль поймать любую из них, у нее не будет шансов на спасение. Например, вон ту, с сумочкой на плече. Заманчивая идея. Но все же нет. Не подходит. Знала бы она! Вы смотрели на нее две-три минуты, и все это время ее жизнь зависела только от вашего желания. Но вы пощадили девушку. Она никогда не узнает, что была на волосок от смерти. Удивительное чувство. Жизнь зависит только от вашей доброй воли. В тот момент, в тот день у вас была власть. Я знаю, что сейчас, когда мы с вами заперты здесь и вы отсиживаете задницу на стуле, все это кажется далеким, почти невероятным.
Симановски откашлялся, но не заговорил. Сеньон рано обрадовался. Он подождал еще немного, давая убийце время подумать, затем постучал пальцами по картонной папке.
– Затем идет Фабьен, – сказал он. – Хронологически она предпоследняя перед вашим заключением в 1994-м. Но я скажу, почему ее выбрал. Она – недоразумение. Все остальные – хорошенькие. В них что-то есть, не спорю. Но Фабьен… Вы серьезно? Нет, насчет нее вы ошиблись. Она так себе. Страшная. Мне показалось, что в колодце она где-то на отшибе, будто вам стыдно за нее. Поспешили вы с ней. Растерялись. Я не прав? Фабьен – ваш промах. Она испортит серию, если мы не исключим ее, так ведь?
Симановски не дрогнул. Даже бровью не повел. Только двигал языком во рту, и впалые щеки шевелились. Ни слова. Он моргнул, глядя на Сеньона.
На этот раз тот почувствовал, что терпит поражение. Но тут же встряхнулся. Время еще есть. Можно сделать несколько ходов. Жаль, что пришлось оскорбить память бедной девушки. Так о ней подумать, чтобы сформулировать мысль. Нехорошо с его стороны. Сеньон запрятал эти мысли поглубже и продолжил разговор о смерти дочери Симановски. Подробный. Порассуждал о семье. А потом перешел к изнасилованиям.
Симановски и тут не поддался. Двери, позволяющие ему снова стать автором рассказа, открывались редко, однако он сдерживался. Был пассивен. Привыкший доминировать, он сейчас не стремился вернуть себе власть.
Прошло четыре часа. Появился туннельный эффект, Сеньон зациклился на единственной цели. Начал терять из виду все остальное, в том числе редкие жесты подозреваемого. Он успокоил себя, рассудив, что Франк не подведет. Ни Симановски, ни адвокат не просили о перерыве.
Сеньон начал последний раунд. Настоящее время. Сыновья. Не торопясь перечислил всех по именам.