Когда отец приобщил его в тринадцать лет, когда он впервые ввел сок девочке и сжимал ее горло, пока она не впитала сперму деда, реакция семьи поразила его. Гордость в их глазах. Поздравления. Одобрение. Тепло. Любовь.
Любовь.
Он впервые в жизни почувствовал себя любимым. По правде любимым. Жестами, словами, глазами. Любили его. Никого другого.
Вот что он хотел возродить. Вернуть глубоко запрятанное чувство. Сказать себе, что они будут счастливы благодаря ему.
Потом отец попал в тюрьму, и Джонни пришлось ждать годы, прежде чем он почувствовал себя готовым. Отважился на этот шаг. Тем временем умерла мать, и на него перестал давить семейный долг. Даже сестры оставили его в покое.
Освобождение отца все изменило.
Он знал, что будет дальше, и перешел к делу. Ради него. Ради них. Тут ему в голову пришла идея. Исключить отца из уравнения. Пусть будет только он. Старик все сделает лучше, снова его принизит. А так останется он один. Гордость семьи. Он их слишком долго подводил.
Ксав согласился шпионить, следить за полицейскими, узнать, что они скажут, когда папины девочки будут обнаружены.
Это Ксав придумал переехать в Жиронду. Он был одержим серфингом. Только о том и думал, хотя ни разу не стоял на этой гребаной доске! Идиотизм. Он только мечтал, но так и не посмел ослушаться и покинуть лоно семьи. Вот и отправил туда брата-невидимку. Чтобы тот держался подальше от них. Не привлекал внимания.
Джонни остановился перед холодильником, открыл его и достал пробирку. Молочно-белая жидкость разморозилась. Отлично.
Пора. Эта продержалась долго. Джонни побаловал себя, теперь нужно замкнуть круг. Соблюсти семейную традицию.
Он прошел через гараж, напевая любимый стишок:
– О, сколько гибнет птиц зимою ледяной! Когда придет пора фиалковых букетов… мы все же не найдем их маленьких скелетов…
Джонни любил повторять эти строки перед самым концом. Почему – непонятно, ему просто нравились слова.
Он открыл шкаф, сдвинул заднюю панель и вошел в свое логово.
– В апрельской мураве, средь вешнего тепла. Поверим ли тогда, что птица умерла? – заключил он.
Запах, как всегда, заставил его встрепенуться. Пахло сексом. Он без конца трахался с ней. К тому же всегда работало отопление, чтобы было комфортно. Ему нравилось потеть, двигаясь на ней. Жара усиливала аромат сексуальной влаги.
Среди перевернутых кукольных голов, освещенных изнутри лампочками, – их было сорок две, по количеству подвигов деда, о которых рассказал отец, – Джонни чувствовал себя защищенным. Десятки часовых механизмов, которые он разобрал и снова собрал так, чтобы время текло вспять, дарили ощущение непревзойденной власти. Он повелевал временем. Перестал быть пассивным, покорным.
Его внимание привлек рев мотора. Он наклонился к маленькому монитору, на который передавалось изображение со скрытой камеры на крыльце. К дому подъехала машина. Это что еще такое? Из кабины вышла женщина.
Блондинка. Сучка с кукольной головкой. Джонни заранее знал, что взгляд у нее будет обвиняющим. Хрен с ней, она сейчас уйдет. Небось разъездная торговка.
А он проследит, чтобы девушка молчала.
Он повернулся к столу с гинекологическими опорами.
Она была там. Лежала в наручниках, ждала своей очереди, не подозревая, что на сей раз ее заполнит не он, а дедушка.
Хотя, может, что-то и подозревала, ведь он приклеил ей веки, чтобы не закрывала глаза. Обычно он так не делает, наверное, подумала она.
Джонни давно следовало ее оприходовать, но она оказалась умелой. Ровно тогда, когда он начал от нее уставать, она проявила неожиданную изобретательность. Зачем же лишать себя удовольствия? Он попользовался ею еще немного. Но теперь пора.
Он должен ввести в нее сыворотку бессмертного. Драгоценный сок, который они так бережно хранят на протяжении времен.
И тогда она будет готова.
Скотч удержит веки поднятыми, заставляя смотреть, пока он будет душить ее ремнем, затягивая все сильнее. Пока она не выгнет спину. И тогда он увидит в ее глазах все счастье своей семьи, вспомнит их слова о том, что он наконец совершает нечто великое, – он, ничтожный, тупой неудачник.
Она будет умирать, а он снова почувствует их гордость.
Их любовь.
С предыдущими все прошло не совсем так, как он надеялся. Но Джонни не сомневался, что это лишь вопрос времени и все получится.
Он схватил большой серый скотч и оторвал длинную полоску. Надо надежно заткнуть ей рот. Даже если блондинистая торговка с кукольным лицом подойдет слишком близко к дому, эта не сможет закричать.
Она попыталась брыкаться, когда Джонни заклеивал рот, но он был настолько силен, что у нее не оставалось никаких шансов. Он сдавил ей виски толстыми пальцами, чтобы обездвижить голову, и заставил замолчать раз и навсегда. На всякий случай он наклеил вторую полоску скотча поверх первой.
Затем вернулся к пробирке и взял большой шприц без иглы. Он не испытывал сексуального желания. Он выложился до конца, она опустошила его. Сегодня очередь деда.
А ему сейчас хотелось одного – увидеть в ее глазах любовь своей семьи.
57
Людивина не нашла звонка и постучала. Пока ждала, заметила сбоку бассейн. Очень старый, лет десять не чистили, заросший бежевыми корнями, с мутной гнилой водой. Идеальная емкость для разлагающихся трупов, подумала она. Ничего не могла с собой поделать. Профессиональная деформация.
Траву давно не косили, и газон превратился в дикий неопрятный ковер, заросший одуванчиками и еще какими-то цветами.
Людивина заметила первые маки, еще хрупкие, собравшиеся в кучку, словно защищались от мира.
Подождав минуту, она энергично постучала еще раз.
И осознала очевидное: там никого нет. И вероятно, никогда не будет. И новый адрес Джонни Симановски она не отследит.
Людивина чертыхнулась и отступила из тени навеса.
Но на окнах висят шторы…
Людивина внимательно рассмотрела фасад. Окна не мыли тысячу лет.
Потом она заметила тонкую струйку дыма над крышей. Слишком хилая, на камин не похоже. Скорее работает котел.
Значит, там кто-то живет, греет воду и стены.
Она снова постучала и прислушалась.
Ладно, придется вернуться, когда стемнеет. Так легко сдаваться она не собиралась. А собиралась изучить земельный кадастр, чтобы найти владельца участка и попытаться узнать номер его телефона.
Людивина спустилась с крыльца и аккуратно перешагнула через хрупкий мак. В десяти метрах впереди, у ограды, стоял ее арендованный «пунто».
Справа она заметила колею – между улицей и сараем регулярно проезжал автомобиль. Прежде чем уйти, она повернулась и оглядела строение. Сарай был старый, покосившийся, как из американского ужастика. Не хватало только удавленника на шкиве.
Одна из дверей была приоткрыта. И с этого ракурса Людивина разглядела багажник черной машины.
Она замедлила шаг, в висках бешено пульсировала кровь. Медленно и гулко. Бам-бам.
Казалось, все вокруг замерло: птицы в небе, травинки на ветру. Упавшая на лицо прядь волос.
Бам-бам.
Она слышала свое дыхание, как в замедленной съемке.
Бам-бам.
Мозг обрабатывал информацию, которую передавали глаза.
Бам-бам.
Багажник черной «дакии-дастер».
Бам-бам.
58
Она почти забыла свое имя. Оно было где-то внутри, далеко-далеко в воспоминаниях, там же, где и все, что составляло человека, каким она была когда-то, в другом измерении. Со своей семьей. Своим мужем. Своими детьми.
Со временем разрушились даже защитные ритуалы. У нее больше не получалось. Было слишком больно. Да и зачем, в конце-то концов? Желание жить угасало с каждым днем во тьме страданий.
Эта тьма медленно, но верно высасывала из нее остатки жизни, питалась ею. Тьма – и то, что в ней скрывалось, – существовала тысячелетиями, потому что поглощала всех, кто подходил к ней слишком близко. Хлоя не хотела так жить, это Огрызок принуждал ее, но она была бессильна. Она подпитывала тьму и умирала: в ней самой не осталось ничего, что могло бы ее удержать.
Зачем бороться, когда нет смысла жить? Зачем причинять себе еще больше страданий, если исчезла цель?
Она сдалась.
Даже убеждая своего мучителя, что ей все нравится, стараясь удовлетворить его по полной, чтобы он ее не убил, она потеряла волю к борьбе и превратилась в живую марионетку.
Она знала, что это опасно, что так он быстро от нее устанет, но больше не могла. Она – сгусток боли, физической и душевной. Ни надежды, ни желаний. Лишь бы все прекратилось. Пусть даже навсегда. Это было уже не важно, она стала никем, он добился своего, ее не существует, она не женщина, не мать, не жена, разве что продолжение маленькой девочки. Да-да, временами у нее возникали рефлексы маленькой девочки – словно окончательное возвращение к истокам, чтобы успокоиться, перезагрузиться в безумном желании перемен. Конечно, безрезультатно.
Она хныкала, как ребенок. Просыпалась в поту и звала маму. Лежала только в позе эмбриона.
Так что же, она хотела того, что с ней сейчас произойдет? Снова оказаться на этом столе с раздвинутыми ногами и служить ему?
Правда, сейчас на веках был скотч. Что-то новенькое. Дурной знак.
А может, хороший? Знак того, что все наконец закончится? И он поможет ей освободиться? Хлоя не могла моргать, это было ужасно. Приходилось смотреть в потолок и на кукол с огромными стеклянными глазами, оживленными безумным внутренним огнем. Слава богу, что лампочки в пластиковых черепах горят неярко и не слепят. Что за адская мука – когда не можешь скрыться за сладким оцепенением опущенных век!
Закрыв глаза, можно сделать многое – например, отрицать очевидное, отрицать реальность. Найти убежище внутри себя.
Сейчас Хлоя могла только встретиться с реальностью. С тем, что неизбежно произойдет. Быть очевидицей без возможности спрятаться.