Невозможно поверить: был четверг и, значит, прошло уже три дня.
Я ждал ее уже больше часа, читая в «Эспрессо» статью о Хрущеве, которая меня интересовала, и время от времени поглядывая на экран телевизора, где какой-то чернорясник разглагольствовал о деве Марии, как о собственной невесте. Наконец она пришла.
– Плохие новости, – объявила она. Сев за стол, она придвинулась ко мне так, как будто собиралась кормить меня грудью, и продолжала шепотом: – Вот уж что ни к чему, то ни к чему.
– Я слушаю, – нетерпеливо вставил я.
– Похоже у нее воспаление легких, – сказала она. И тотчас, как будто это было важнее всего: – Могу я наконец узнать, где вы были в воскресенье?
– Какое это имеет значение?
– Допустим, до вчерашнего дня я спрашивала из любопытства. Теперь это интересует врача. Лори молчит. Конечно, при такой температуре трудно разговаривать, но к чему же прикидываться совсем безголосой? Упрямо корчит из себя немую, неизвестно для чего. Иногда она такая странная! Но я, кажется, отвлеклась. Врач предполагает травматическое воспаление легких. Вы попали в катастрофу, на что-нибудь налетели?
– Да нет, ничего подобного. Мы ездили на машине к морю. Вы удовлетворены? И ничего с нами не случилось.
– К морю? – не выдержала она. – К морю в такое время года? Тогда это наверняка простуда! Но я не понимаю вас. Эти четыре дня она терпит наше присутствие, но на все вопросы отвечает только «да» и «нет», и мы так ничего и не знаем. Как будто ее оглушили. Может, это оттого, что у нее жар, – сказала она. – Мы даже клали ей на лоб пузырь со льдом. Бедная девочка.
Я бы охотно ушел, оставив ее одну, – пусть себе ноет в одиночестве. Первая мысль была о бегстве. Но, сбежав, я поступил бы неразумно, ведь Лори серьезно больна. Я должен был взять себя в руки и закурить, иначе бы я закричал. Мне стоило немалого труда сохранять спокойствие, чтобы продолжать беседу, которую я считал для себя оконченной. Я был не в состоянии вслушиваться в причитания Джудитты, так же как она – понять причину моего бегства, а объясни я ее, я бы тоже показался ей странным.
– Не смотрите на меня так. Сейчас вы пугаете меня больше, чем Лори.
Этого оказалось достаточно, чтобы я не сделал того единственного, что мне хотелось сделать.
– Лори просила что-нибудь передать мне? – спросил я.
– Ничего особенного. «Держись повеселее», – велела она мне. И она права. Сегодня вечером ее начнут пичкать антибиотиками, через какую-нибудь неделю все будет в порядке. Организм у нее сильный, несмотря на то что она перенесла плеврит.
Она посмотрела на меня так, как будто выболтала страшную тайну.
– Лори мне говорила, – сказал я.
Теперь она готова была относиться ко мне милостиво, уже относилась милостиво, о чем свидетельствовало все ее поведение. Но я собрался сказать ей нечто такое, против чего она бы несколько дней назад решительно восстала, и не только из-за мачехи.
– Послушайте, – начал я. – Вы мне должны помочь: я хочу ее видеть.
Она обдумывала мою просьбу не так долго, как я ожидал. Наверно, я нашел нужные слова, а может, она поняла мое беспокойство.
– Пусть не сейчас, если нельзя, пусть хоть завтра…
– Но только пораньше утром, когда Луиза ходит к мессе, а потом на рынок. Я же пока предупрежу Лори, ведь я и ночую там: когда мама Луиза подходит к ней, Лори встречает ее прямо уничтожающим взглядом. Они никогда особенно не ладили, к тому же, видно, температура дурно отражается на ее настроении.
Мне послышалась фальшь в ее голосе. Платье лжи превосходно сидело на ней. Но казалось, она осуждала Лори. Это прозвучало более отчетливо, когда Джудитта добавила:
– А ведь Луиза хорошая женщина. Немного ханжа, но у кого из нас нет недостатков?
Я ответил вымученной улыбкой и предложил ей еще порцию вишневки, от которой она отказалась, а вторую сигарету взяла.
– Я курю потому, что нервничаю. Обычно я выкуриваю не больше трех-четырех в день.
Искренняя, откровенная, добрая – такой она хотела казаться. С другой стороны, в чем упрекать ее и на каком основании? Их было две сестры, и она, с ее складом ума, наверняка считала себя более несчастной, чем Лори: если бы девочкой Лори не совершила глупости. Джудитта вышла бы замуж за него, а не за Джиджино. И, может быть, этот он – я не хотел, чтобы Лори говорила мне его имя, – будь его женой такая заурядная женщина, как Джудитта, не покончил бы с собой, сбившись с пути истинного. Я как бы читал на ее устах слова Иванны: «Если бы твой отец был с нами, наша жизнь сложилась бы по-иному», тогда как Джудитта говорила: «Вот если бы жива была мама…» Она притворно вздохнула, повела плечами.
– Ну, мне пора идти. – И не без гордости добавила: – Надо ведь уложить девочек, прежде чем я вернусь к Лори.
Как животное, я должен спрятаться, когда ранен. Я отправился в кино, чтобы не забрести в бар или в Народный дом, где мог бы встретиться с Джо, довольным, наверно, практикой на «Гали», либо, еще хуже, с Дино Или с Милло, который, я уверен, справившись о Лори, завел бы разговор о политике, о том, что более фашистское правительство, чем нынешнее, трудно себе представить. И еще потому, что, вернувшись поздно, я столкнулся бы с Иванной, которая молча злилась бы на меня в своей комнате. В восемь утра на следующий день, вместо того чтобы отправиться на работу, я поднимался по лестнице в квартиру Каммеи.
Прихожая с телефоном в простенке и тремя дверями подряд напротив белой стены, увешанной картинками, в глубине – кухня. Коридор чуть покороче, чем у нас, все остальное – как в нашей квартире. Пахло кофе, где-то в комнате играло радио. Мне было не до наблюдений, но на это я обратил внимание. Точь-в-точь наше жилье: вся разница в том, что у нас глухая стена справа, а здесь – слева и там, где комната Иванны, – :комната Лори. На площадке первого этажа я встретил Джудитту – она ждала меня и волновалась.
– Идемте, папа еще дома, не надо, чтоб он вас видел. – Она подтолкнула меня, открывая дверь, и шепнула: – Ночь она провела ужасную, но сейчас ей легче.
Войдя в комнату, я увидел гардероб, столик с зеркалом, проигрыватель, кресло, несколько полированных полок, окно было завешено. Скрытый дверью, стоял приземистый диван-кровать, рядом столик с зажженной лампой, из-под зеленого абажура которой рассеивался неяркий свет. Лори была погружена в полумрак, голова и плечи ее опирались на высоко взбитые подушки. Слабо освещены были только руки, лежавшие поверх голубого одеяла, чуть более темного, чем шерстяная кофточка на ней.
– Здравствуй, – сказал я, сел на край кровати и взял ее руку в свои.
Лицо уже было не ее – обескровленное, с красными пятнами на скулах, с ввалившимися глазами. Может, она была даже красивей, но выглядела явно больной, дыхание было трудным и учащенным, грудь тяжело вздымалась, рука казалась раскаленной. Теперь, привыкнув к освещению, я видел ее старательно взбитые волосы, пылающие уши и белый-белый лоб с беспокойной морщинкой на нем. Она смотрела на меня ласково и в то же время гневно.
– Ты довольна?
– Нет. – Ее голос звучал чуть хрипло, но твердо; казалось, ей стоило большого труда бороться с одышкой. – Но коли уж ты пришел, не буду тебя гнать. Лучше сказать тебе то, что я хочу, чем написать. – Я наклонился, чтобы поцеловать ее, но она отвернулась, и губы мои скользнули по ее щеке. – Разве ты не знаешь, что у меня температура?
На столике, заменявшем тумбочку, стоял стакан апельсинового сока и лежали коробочки с лекарствами.
– В наше время воспаление легких – пустяки вроде аппендицита. Эти пилюли поставят тебя на ноги в несколько дней.
Она закусила губу и замотала головой. Вид ее страданий отзывался во мне тревогой, не болью; меня так и тянуло не утешать ее, а взять да растормошить: «Ну-ка, вставай быстрей!» – и потащить за собой вниз по лестнице, усадить на мотоцикл, ринуться навстречу ветру. Но я сказал:
– Тебе удается читать? Пластинки слушаешь?
Она ответила мне так же – кивком головы. Потом сказала:
– Все время думаю. – Чтобы не заставить ее повторять, я сидел, наклонившись над ней. – Ты потеряешь работу. Воображаю, как ты нервничаешь!
– Представляю себе, что там думает Форесто – ты имеешь в виду это? Я отработаю положенное вечером.
– Ты был у друзей?
– Нет, в кино. Хочешь, расскажу, что я видел вчера?
– Эву-Мари Сент?
– Мэрилин Монро. Мне нужно было развеяться.
Казалось, она не слышала. Поправив одеяло и подушки, спросила:
– Как я выгляжу?
– Лучше, чем здоровая, – ответил я.
Ее взгляд испепелил меня: столько было в нем ненависти и любви.
– Я страшенная, не смотри на меня. – Она вся затряслась от сухого кашля, побагровев до корней волос, и нащупала стакан на тумбочке. Я хотел поддержать ее за плечи, но она остановила меня жестом. – Брось, не приставай со своей жалостью. – Она пила, выпятив подбородок, в одной руке стакан, другая на лбу. Неожиданно снова побледнела, только скулы остались пунцовыми, будто красные мазки на картине. Она попробовала вздохнуть поглубже. – Я умру, – сказала она. – И если все, что было до сих пор, правда, ты должен понимать это.
– Не болтай ерунду! Я одно понимаю – ты ведешь себя как последняя дура. – Я повысил было голос, потом взял себя в руки: – Я не хотел тебя обидеть, я ведь тебя никогда не обижал? – Я вспомнил, что она больна, и мне стало жалко ее. – Оттого, что у тебя жар, ты не соображаешь, что говоришь.
Она не перебивала меня, как бы давая мне исчерпать всю мою банальность – пусть даже продиктованную рассудком. Почему же она не верила мне? Она была в сознании, в своем уме.
– Поцелуй меня, – попросил я.
– Сиди там, где сидишь. Не хочу, чтобы ты видел меня.
Я почувствовал желание закурить, но понимал, что нельзя. Снова наступило молчание. Из кухни слышались голоса Джудитты и отца. Мне показалось, что и ее голос донесся откуда-то издалека.
– Ты забыл, что обещал мне в «Petit bois»?