Представьте себе самую большую птицу, какую только можете: она такая огромная, что даже не летает, ростом два-три метра и с длинной-предлинной шеей. Перья у нее еще остались, но они больше похожи на шерсть, а крылья годятся только на то, чтобы оглушать жертву. Но самое опасное – ее ноги. Мощные длинные ноги, мне по грудь, с острыми когтями. Если зазеваешься, один пинок такой ногой – и тебе конец.
– Не бойся, – говорю я девчонке. – Они безобидные.
Это правда. По крайней мере, так говорил Бен. Они питаются мышами и дерутся, только если на них напасть, а если их не трогать, они миролюбивые, доверчивые и даже едят с рук. А еще у них вкусное мясо, и это сочетание – миролюбия и съедобности – сделало их такой желанной добычей для переселенцев, что к моему рождению на много миль вокруг не осталось ни одного кассора. Еще одно существо, которого я видел только по визорам и в Шуме других мужчин.
Мой мир стремительно растет, скажу я вам.
– Прочь! Прочь! – лает Манчи, наворачивая круги вокруг кассора.
– Не кусай его! – ору я.
Шея кассора раскачивается из стороны в сторону: он играет с Манчи, будто кошка с мышкой, а его Шум все твердит: Еда?
– Не еда, – говорю я, и он поворачивает голову ко мне. Еда?
– Не еда. Всего-навсего собака.
Собака? – думает кассор и снова начинает преследовать Манчи, норовя ущипнуть его клювом. Клюв у него нисколько не страшный – гусь и то больней ущипнет, – но Манчи все равно сходит с ума: прыгает туда-сюда и лает, лает, лает.
Я смеюсь. Это и вправду смешно.
А потом до меня доносится тихий смешок.
Я оборачиваюсь: девчонка стоит у своего дерева, наблюдает за огромной птицей, играющей с моим псом, и смеется.
Улыбается.
Потом замечает, что я смотрю на нее, и перестает.
Еда? – кассор уже засунул клюв в мой рюкзак.
– Эй! – Я принимаюсь его отгонять.
Еда?
– Вот! – Я вытаскиваю из рюкзака кусочек сыра, завернутый в платок.
Кассор нюхает сыр, пробует на вкус и тут же проглатывает, по его шее проходит волна. Он несколько раз щелкает клювом, как будто облизывается, но потом волна идет в обратную сторону, и брусок сыра летит прямо в меня – целый и невредимый, только обслюнявленный. Он попадает мне в щеку и оставляет скользкий след.
Еда? – повторяет кассор и медленно уходит в глубь болота, потеряв к нам всякий интерес.
– Прочь! Прочь! – лает Манчи ему в спину, но следом не бежит.
Я вытираю с лица слизь и вижу, что девчонка улыбается.
– По-твоему, это смешно? – спрашиваю я, и она отворачивается, как будто и не улыбалась никогда. Но я-то знаю, что улыбалась.
Она поднимает сумку.
– Да, – говорю я, снова становясь за главного. – Мы слишком долго спали. Надо торопиться.
Какое-то время мы идем, ничего не говоря и больше не улыбаясь. Шагаем довольно быстро: земля становится суше. Деревья потихоньку редеют, пропуская редкие лучи солнца. Вскоре мы выходим на поляну, скорее даже на маленькое поле, которое заканчивается небольшим утесом. Мы вскарабкиваемся на него и смотрим поверх деревьев на горизонт. Девчонка протягивает мне еще один пакет с сухофруктами – завтрак. Мы жуем и молча смотрим.
Сверху прекрасно видно, куда надо идти дальше. Большая гора прямо впереди, на горизонте, а две поменьше вдали, за клочками легкой дымки.
– Нам туда, – говорю я, показывая пальцем направление. – Ну, вроде бы.
Девчонка кладет пакет с фруктами на землю, снова залезает в сумку и достает самый клевый бинокль на свете. Мой старый (он сломался два года назад) по сравнению с этим похож на хлебницу. Она подносит его к глазам, смотрит вдаль, а потом передает мне.
Я беру бинокль и смотрю вперед. Все такое четкое. Перед нами зеленый лес, который потом сменяется настоящими горными долинами, и можно разглядеть, где болото снова превращается в нормальную реку, по мере приближения к горам прорезающую в земле все более и более глубокие ущелья. Если прислушаться, можно даже ее услышать. Я смотрю, смотрю и никаких поселений впереди не вижу, но кто знает, что кроется за теми изгибами и поворотами? Кто знает, что ждет нас впереди?
Я оглядываюсь назад. Болото застилает утренний туман, за которым ничего не разглядишь.
– Клевая штука, – говорю я, возвращая бинокль девчонке.
Она убирает его в сумку, и еще минуту мы молча едим.
Мы стоим на расстоянии вытянутой руки друг от друга, потому что ее тишина все еще меня пугает. Я жую сухофрукты и гадаю: каково это – не иметь Шума, жить в бесшумном мире? И что это за мир такой? Прекрасный? Ужасный?
Допустим, ты стоишь на вершине холма с человеком, у которого нет Шума. Что ты чувствуешь? Как будто ты один? Как ты поделишься с этим человеком своими чувствами? Да и захочешь ли? К примеру, вот мы с девчонкой: впереди у нас куча опасностей и вообще неизвестно что, но мы не слышим Шума друг друга и не знаем, что думает другой. Неужели так и должно быть?
Я доедаю фрукты и сминаю пакет. Девчонка забирает его у меня и кидает обратно в сумку. Ни слов, ни мыслей – только мой Шум и огромная пустота с ее стороны.
Неужели так было с моими ма и па, когда они приземлились? Ведь раньше Новый свет был тихим…
Я резко вскидываю голову и смотрю на девчонку.
Раньше.
О нет!
Какой же я дурень.
Нет, ну и дурак!
У нее нет Шума. Значит, она прибыла с планеты, где нет Шума, идиот.
То есть она прилетела недавно и не успела заразиться микробом.
А как только заразится, с ней произойдет то же самое, что и со всеми остальными.
Он ее убьет. Он ее убьет.
Я смотрю на девчонку, светит солнце, и ее глаза открываются все шире. И шире. И постепенно до меня доходит очевидное.
Я не слышу ее Шум, но это еще не значит, что она не слышит мой.
11Книга без ответов
– Нет! – выпаливаю я. – Нет, не слушай! Я ошибся! Это неправда! Я ошибся!
Девчонка уже пятится, роняя пустые пакеты на землю и тараща глаза.
– Нет, постой…
Я шагаю к ней, но она начинает пятиться еще быстрее, роняя и сумку.
– Я просто… – Ну что тут скажешь? – Ошибся я, поняла? Ошибся! Я думал совсем про другое.
Вот глупость-то, она ведь слышит мой Шум, что толку врать? Она видит, как я пытаюсь выдумать себе оправдание, видит все мои мысли, и, хотя они ужасно путаные, в них везде она, она, и к тому же мне давно известно: подуманного не воротишь.
Вот черт, черт, черт!
– Черт! – лает Манчи.
– Почему ты сразу не СКАЗАЛА, что слышишь меня?! – ору я. И плевать я хотел, что за все это время девчонка вообще ни слова не вымолвила.
Она пятится дальше, прикрывая рот рукой, в ее глазах сплошные вопросительные знаки.
Я пытаюсь подумать хоть о чем-нибудь, чтобы все исправить, но в голову ничего не приходит. Только Шум, в котором сплошь смерть и отчаяние.
Девчонка разворачивается и бегом бросается вниз, прочь от меня.
Черт!
– Погоди! – ору я, пускаясь в погоню.
Девчонка бежит назад, туда, откуда мы пришли, и скрывается за деревьями по другую сторону поляны, но я не отстаю, Манчи тоже бежит следом.
– Стой! – кричу я. – Подожди!
Только с какой стати ей ждать? Какая причина может заставить ее остановиться?
И знаете, бегает она будь здоров, когда захочет.
– Манчи! – кричу я.
Он тут же все понимает и бросается в погоню. Хотя оторваться от меня девчонка не сможет, да и я не смогу ее потерять: от моего Шума никуда не денешься, и ее тишина ровно такая же громкая, даже сейчас, даже когда она знает, что умрет, – могильная тишина.
– Подожди! – кричу я, споткнувшись о корень и рухнув прямо на локти. От удара боль просыпается во всех ушибленных частях моего тела, но я должен встать. Я должен встать и бежать за девчонкой. – Черт!
– Тодд! – лает Манчи.
Он где-то рядом, но я его не вижу. Спотыкаясь, огибаю большие заросли кустарника и… вот она, девчонка, сидит на огромном плоском валуне, прижав колени к груди, раскачиваясь из стороны в сторону и глядя перед собой широко распахнутыми, по-прежнему пустыми глазами.
– Тодд! – снова лает Манчи, завидев меня.
Он вскакивает на камень и начинает обнюхивать девчонку.
– Уйди, Манчи, – приказываю я, но он не слушается и продолжает обнюхивать ее лицо, облизывает пару раз, а потом садится рядом и упирается всем телом в ее бок.
– Слушай, – говорю я девчонке, отдуваясь и прекрасно понимая, что сказать мне нечего. – Слушай… – повторяю я и умолкаю.
Я стою молча и тяжело дышу, а она все качается и качается. Мне остается только сесть рядом, но не слишком близко – из уважения и ради собственной безопасности. Так я и поступаю. Она все раскачивается, а я сижу и думаю, что теперь делать.
Так мы проводим несколько минут, несколько бесценных минут, а ведь должны были бежать. Болото вокруг нас продолжает жить своей жизнью.
Наконец мне приходит в голову дельная мысль.
– Возможно, я не прав, – тут же говорю я и начинаю тараторить: – Я могу и ошибаться, ясно? Все, что я знал, оказалось неправдой. Мне врали. Если не веришь – покопайся в моем Шуме, я разрешаю. – Я встаю и продолжаю все быстрей и быстрей: – Никакого другого поселения быть не должно. Прентисстаун всегда был единственным городом на этой клятой планете! Но вот оно, другое поселение, ты же сама видела карту. Так что… – Я думаю, и думаю, и думаю. – Возможно, вирус распространили только в Прентисстауне и за городом ты в безопасности. Может быть, ты здорова. Потому что ничего даже близко похожего на Шум я от тебя не слышу, да и больной ты тоже не выглядишь. Возможно, ты не умрешь.
Она смотрит на меня, не переставая раскачиваться, и я понятия не имею, о чем она думает. «Возможно» – не такое уж приятное слово, когда речь идет о твоей жизни.
Я продолжаю думать, как можно шире открывая девчонке свой Шум. «Может быть, мы все заразились этим микробом и… и… – Да! Отличная мысль! – И нарочно отрезали себя от остального мира, чтобы никого не заразить. Да-да, наверняка так и есть! А на болоте ты в полной безопасности!»