рвет и мечет, что я вскидываю кулаки и хочу ударить девчонку, избить до смерти, ЗАТКНУТЬ эту чертову тишину, пока она не ПРОГЛОТИЛА МЕНЯ И ВЕСЬ МИР!
Я замахиваюсь и бью себя по лицу.
Потом еще, прямо в подбитый Аароном глаз.
И еще, заново разбивая губу.
Дурак, никчемный гнусный дурак!
Бью снова, так что теряю равновесие и падаю на руки, выплевывая на землю кровь.
Тяжело дыша, поднимаю взгляд на девчонку.
Ничего. По-прежнему ничего.
Мы оба смотрим на другой берег. Преследователи уже добрались до того участка дороги, с которого хорошо видно мост. И нас на противоположном берегу. Можно разобрать лица всадников, и слышно бормотание их Шума, летящее к нам через реку. Мистер Макирни, лучший конник мэра, едет впереди, следом сам мэр, спокойный и довольный, точно выбрался на воскресную прогулку.
У нас минута, может, меньше.
Я оборачиваюсь к девчонке, пытаясь встать. Я устал, страшно устал.
– Еще можно попробовать убежать, – выдавливаю я, сплевывая кровь. – Можно попробовать.
И вдруг ее лицо меняется.
Она широко открывает рот и глаза, а потом внезапно скидывает на землю сумку и начинает в ней рыться.
– Ты чего? – спрашиваю я.
Она достает зеленую коробочку для разведения костра, оглядывается по сторонам и находит большой камень. Ставит коробку на землю, замахивается камнем…
– Стой, она еще может…
Девчонка бьет, и коробка трескается. Она берет ее в руки и с силой выкручивает, так что трещина становится шире. Оттуда брызгает какая-то жидкость. Девчонка подбегает к мосту и обливает горючим узлы на ближайшем столбе, а последние капли вытряхивает в лужицу у основания.
Всадники подъезжают к мосту, все ближе, ближе, ближе…
– Быстрей! – кричу я.
Девчонка оборачивается и жестами велит мне отойти в сторону. Я отползаю и оттаскиваю Манчи. Девчонка тоже отходит как можно дальше, держа сломанную коробочку в вытянутой руке, и нажимает кнопку. Потом швыряет ее в столб и отпрыгивает.
Кони почти на мосту…
Девчонка падает чуть не на меня, а коробочка летит…
Летит… Летит…
Непрестанно щелкая, летит прямо в лужицу у основания столба…
Конь мистера Макирни уже ставит на мост копыто…
Коробочка падает в лужу…
Щелкает последний раз…
И…
ВЖИХ!!!
Весь воздух высасывает из моих легких, и огромный огненный шар, куда БОЛЬШЕ, чем можно ожидать от такой крошечной лужицы, на миг гасит все звуки вокруг…
БА-БАХ!!!
Канаты и столб разлетаются в стороны, окатив нас волной щепок и стерев все мысли, Шум и звуки.
Когда мы снова поднимаем глаза, мост полыхает так, что конь мистера Макирни встает на дыбы и пятится, хотя сзади на него напирают остальные кони.
Пламя какого-то странного зеленоватого цвета, и жар вдруг становится невыносимым, как самый ужасный солнечный ожог на свете. Я уже думаю, что мы вот-вот загоримся сами, когда наш конец моста обрушивается вниз, унося с собой мистера Макирни и его коня. Мы садимся и смотрим, как они падают, падают, падают в реку… она слишком далеко, им не выжить. Мост еще наполовину цел; он с грохотом врезается в скалу на другом берегу, но пламя такое сильное, что через несколько минут от него останется один пепел. Мэру, мистеру Прентиссу-младшему и всем остальным приходится повернуть лошадей.
Девчонка отползает от меня, и секунду мы молча лежим, отдуваясь и кашляя, пытаясь прийти в себя.
Вот это да!
– Ты цел? – спрашиваю я Манчи, все еще держа его за ошейник.
– Огонь, Тодд! – лает он.
– Ага! Большой-пребольшой огонь. А ты как, цела? – спрашиваю я девчонку, которая корчится на земле и кашляет. – Черт, что было в этой штуке?
Она, разумеется, не отвечает.
– ТОДД ХЬЮИТТ! – слышится с другого берега.
Я поднимаю взгляд. Это мэр. Впервые в жизни он обращается ко мне лично, сквозь пелену дыма и жара, от которой по его телу словно идет рябь.
– Это еще не конец, малыш Тодд! – кричит он сквозь рев реки и огня. – Все впереди!
Мэр спокоен, одежда на нем по-прежнему чистенькая, сапоги блестят, и всем ясно: ничто не помешает ему добиться задуманного.
Я встаю и показываю ему неприличный жест, но он уже скрывается за клубами дыма.
Кашляю и снова сплевываю кровь.
– Надо идти дальше, – с трудом выдавливаю я сквозь кашель. – Может, он вернется, а может, другого пути через реку нет, но ждать нельзя.
В пыли валяется мой нож. Меня мгновенно охватывает стыд, похожий на новую боль – она прибавляется к остальным. Что же я наговорил… Я нагибаюсь, поднимаю нож и убираю в ножны.
Девчонка все еще сидит с опущенной головой и кашляет. Я беру с земли сумку и протягиваю ей:
– Пошли. Хоть от дыма подальше отойдем.
Она поднимает взгляд на меня.
Я смотрю на нее.
Щеки у меня горят, и вовсе не от жара.
– Прости.
Я отвожу взгляд от ее лица, как всегда безжизненного и безучастного. И делаю первый шаг по дороге.
– Виола, – вдруг доносится сзади.
Я резко оборачиваюсь и смотрю на девчонку:
– Что?!
Она смотрит на меня.
Она открывает рот.
Она говорит:
– Меня так зовут, Виола.
Часть третья
13Виола
На минуту я теряю дар речи. Девчонка тоже молчит. Пламя полыхает, дым клубится, Манчи тяжело дышит, свесив язык, и наконец я выдавливаю:
– Виола.
Она кивает.
– Виола, – повторяю я.
Второй раз она не кивает.
– Меня зовут Тодд.
– Знаю, – отвечает девчонка.
– Так ты умеешь говорить? – спрашиваю я.
Она бросает на меня быстрый взгляд и тут же его отводит. Я поворачиваюсь к полыхающему мосту, к пелене дыма, которая скрывает от нас противоположный берег, – не знаю, спокойней мне от этого или наоборот, что лучше – видеть мэра или не видеть?
– Это… – начинаю я, но девчонка уже встает и тянет руку к сумке.
До меня доходит, что я все еще ее держу. Отдаю сумку девчонке.
– Нам пора, – говорит она. – Пошли отсюда.
У нее смешной акцент, она говорит совсем не так, как в Прентисстауне. Губы иначе обрисовывают буквы: как бы налетают на них сверху и силой придают им нужную форму. А в Прентисстауне все говорят так, словно подкрадываются к словам из-за спины и норовят ударить исподтишка.
Манчи очарован девчонкой.
– Пошли отсюда, – повторяет он и неотрывно пялится на нее, как будто она сделана из его любимой еды.
Вот сейчас, казалось бы, можно начать задавать вопросы, расспросить обо всем, что хотелось узнать – кто она, откуда, что случилось? – и мой Шум сплошь состоит из этих вопросов, они летят в девочку, точно сотня дробинок. Сказать хочется так много, что я ни слова не могу выдавить, и девчонка просто перекидывает лямку сумки через голову и проходит мимо нас с Манчи.
– Эй!..
Она оборачивается.
– Меня подожди.
Я поднимаю рюкзак с земли и закидываю за спину, говорю: «За мной, Манчи!» – и иду по дороге вслед за девчонкой.
На этом берегу дорога медленно удаляется от обрыва и пронзает насквозь заросли кустарника, огибая таким образом первую гору, которая высится слева от нас.
На повороте мы с девчонкой останавливаемся и, не сговариваясь, смотрим назад. Мост до сих пор полыхает как оголтелый, и больше всего он похож на водопад из огня. Языки пламени теперь охватили его целиком, свирепые, зеленовато-желтые. Дым такой густой, что мы до сих пор не видим мэра и его людей – ушли они или ждут… или еще чего. Кажется, оттуда летит едва слышный шепот Шума, но в таком грохоте – ревут огонь и вода, трещит дерево – что угодно может померещиться. Пока мы смотрим, огонь съедает столбы на другом берегу, и с оглушительным треском горящий мост срывается с обрыва и летит вниз, вниз, вниз, ударяясь о стены ущелья, а потом падает в реку, поднимая еще больше дыма и пара.
– Что было в коробке? – спрашиваю я девчонку.
Она смотрит на меня, открывает рот, потом опять закрывает и отворачивается.
– Не бойся, – говорю. – Я тебя не трону.
Она снова смотрит на меня, и мой Шум полнится тем, что произошло несколько минут назад, когда я чуть было не «тронул» ее, чуть было не…
Плевать.
Больше мы ничего не говорим. Виола продолжает идти по дороге, а мы с Манчи шагаем следом.
Хотя теперь я знаю, что она умеет говорить, это не помогает от ее тишины. Да, в голове у девчонки есть слова, но что толку, если слышать их можно только тогда, когда она сама захочет? А пока она молчит, ничего не разберешь. Глядя на ее затылок, я все еще чувствую, как мое сердце тянется к этой тишине, я по-прежнему ощущаю жуткую боль, как будто потерял нечто очень дорогое, и мне грустно до слез.
– До слез, – повторяет Манчи.
Ноль эмоций, только ее удаляющийся затылок впереди.
Дорога по-прежнему довольно широкая, кони легко по ней проедут, но местность вокруг становится более скалистой, и дорога начинает петлять между скал. Рев реки слышится откуда-то снизу, мы как будто уходим от нее, углубляемся в странную, защищенную со всех сторон скалами местность – такое чувство, что идешь по дну коробки. Из всех расщелин торчат невысокие колючие ели, стволы которых обвиты желтыми шипастыми растениями. Со всех сторон на нас злобно шипят желтые ящерки-бритвы: Укушу! Укушу! Укушу!
В этом мире, до чего ни дотронешься, обязательно поранишься.
Минут через двадцать или тридцать дорога становится гораздо шире, по бокам от нее теперь растут нормальные деревья, и кажется, что вот-вот снова начнется лес. Трава и камни тут пониже, можно устроить привал. Что мы и делаем.
Я достаю из рюкзака вяленую баранину и ножом разрезаю на три полоски – себе, девчонке и Манчи. Она молча берет еду, минуту мы сидим и жуем.
Меня зовут Тодд Хьюитт, думаю я, закрывая глаза. Теперь я знаю, что девчонка слышит мой Шум и думает о нем, и мне за него стыдно.
К тому же думает она втихомолку.
Меня зовут Тодд Хьюитт.