Через двадцать девять дней я стану мужчиной.
А ведь это правда, доходит до меня. Время идет, даже если ты за ним не следишь.
Отрываю еще кусочек вяленой баранины.
– Никогда раньше не слышал такого имени – Виола, – говорю я вслух, глядя только на землю и на свой кусок мяса.
Девчонка не отвечает, поэтому я невольно поднимаю голову.
Оказывается, она смотрит на меня.
– Что? – спрашиваю.
– Твое лицо.
Я хмурюсь:
– Что с ним?
Девчонка сжимает руки в кулаки и делает вид, что бьет себя по лицу.
Я краснею:
– А, ну да…
– И раньше тоже. После… – Она умолкает.
– После Аарона, да.
– Аарон! – тявкает Манчи, и девчонка едва заметно морщится:
– Так его звали, верно?
Я киваю, не переставая жевать:
– Ага, в точку.
– Он не назвал своего имени. Я сама откуда-то узнала.
– Добро пожаловать в Новый свет. – Я откусываю еще мяса – верней, отрываю зубами, потому что кусок попался жесткий, – и случайно задеваю болячку. Одну из многих. – Ай! – Выплевываю непрожеванное мясо и целую кучу крови.
Девчонка смотрит на это дело и вдруг откладывает еду в сторону. Она берет свою сумку и достает оттуда синюю коробочку, чуть побольше той, для разведения костра. Нажимает кнопку, открывает и вытаскивает кусок белой материи и маленький железный скальпель. Подходит ко мне.
Я все еще сижу, но отшатываюсь, когда девчонка протягивает руки к моему лицу.
– Пластырь, – говорит она.
– У меня свой есть.
– Этот лучше.
Я отползаю еще дальше.
– Ты… – говорю я, выдувая воздух через нос и тряся головой, – ты очень добра…
– Тебе больно.
– Да.
– Знаю, – говорит девчонка. – Потерпи.
Осмотрев мой опухший глаз, она скальпелем отрезает от пластыря небольшой кусочек и уже хочет наклеить его мне на лицо, когда я отползаю назад. Девчонка молчит, но рук не убирает – ждет, типа. Я вздыхаю, закрываю глаза и подставляю ей лицо.
Пластырь касается ушибленного места, и я тут же чувствую приятную прохладу, боль отступает, как будто ее выметают мягкими перышками. Девчонка залепляет другую рану, у линии волос, и аккуратно приклеивает кусочек пластыря на разбитую губу. Все это так приятно, что я до сих пор сижу с закрытыми глазами.
– Для зубов ничего нет, – говорит девчонка.
– Ну и ладно, – почти шепчу я. – Обалдеть, твой пластырь в сто раз лучше моего.
– Он частично живой. Из искусственной биоткани. Когда рана заживет, ткань отомрет сама.
– А-а, – протягиваю я со знающим видом, хотя на самом деле ни черта не понял.
Наступает долгая тишина, я открываю глаза. Девчонка отошла и сидит на камне, разглядывая меня, мое лицо.
Мы ждем. Похоже, так надо.
Да, так надо, потому что через минуту или две ожидания девчонка начинает рассказывать:
– Наш корабль упал. – Она опускает голову, кашляет и начинает заново: – Наш корабль упал. Начался пожар, мы летели уже низко и думали, что все обойдется, но аварийное шасси оказалось неисправно, и… – Она растопыривает пальцы, показывая, что следует за «и». – Корабль разбился.
– Это были твои ма и па? – спрашиваю я через какое-то время.
Девчонка только поднимает взгляд на небо, синее и какое-то тощее, облака похожи на кости.
– А потом встало солнце, и явился человек.
– Аарон.
– Он был такой странный. Кричал, вопил, а потом ушел. И я попробовала сбежать. – Девчонка складывает руки на груди. – Я пыталась несколько раз, но все время ходила по кругу, и, где бы я ни пряталась, он везде меня находил, понятия не имею как. А потом я наткнулась на эти хижины или как их там.
– Постройки спэков, – говорю я, но девчонка не слушает.
Она поднимает взгляд на меня:
– И пришел ты. – Переводит взгляд на Манчи: – Ты и говорящая собака.
– Манчи! – лает мой пес.
Девчонка бледнеет, на ее глазах выступают слезы.
– Что это за место такое? – спрашивает она дрожащим голосом. – Почему ваши животные разговаривают? Почему я слышу твой голос, даже когда твои губы не шевелятся? Почему твоих голосов много и они наслаиваются друг на друга, как будто девять миллионов тебя разговаривают одновременно? Почему я вижу картинки, когда смотрю на тебя? Почему я видела мысли того человека?..
Она замолкает, подтягивает коленки к груди и крепко обхватывает их руками. Я чувствую, что мне лучше ответить сразу, не то она опять начнет раскачиваться.
– Мы переселенцы, – говорю я. Она поднимает взгляд на меня и все еще стискивает колени, но хотя бы не раскачивается. – Верней, были переселенцами. Лет двадцать назад мы приземлились в Новом свете и хотели тут обосноваться. Но наткнулись на аборигенов. Спэков. И они… они погнали нас прочь.
Я рассказываю ей историю, которую все прентисстаунцы, даже самые тупые фермерские мальчишки, знают наизусть.
– Мы годами пытались с ними помириться, однако спэки и слышать ничего не желали. Так началась война.
На слове «война» девчонка опускает голову.
– Спэки сражались не просто так: они атаковали нас всякими болезнями и микробами. Такое у них было оружие. Один микроб, например, должен был убить весь наш скот, но вместо этого животные заговорили. – Я смотрю на Манчи. – Это не так клево, как кажется. – Снова поднимаю взгляд на девчонку. – А из-за другого микроба мы заболели Шумом.
Я жду. Она молчит. Но мы оба знаем, что будет дальше, потому что мы это уже проходили, так?
Я делаю глубокий вдох.
– Микроб убил половину мужчин и всех женщин на планете, включая мою ма, а мысли выживших мужчин перестали быть тайной для остального мира.
Девчонка прячет подбородок между коленей.
– Иногда я слышу очень четко, – говорит она. – Иногда я могу точно сказать, о чем ты думаешь. Но только иногда. Все остальное время это просто…
– Шум.
Она кивает.
– А что стало с аборигенами?
– Нет больше аборигенов.
Опять кивает. Минуту мы сидим молча, игнорируя очевидное, но потом игнорировать его уже нельзя.
– Я умру? – тихо спрашивает она. – Микроб убьет и меня?
Слова звучат по-другому из ее уст, с этим странным акцентом, хотя означают ровно то же самое, и в моем Шуме стучит одно слово: возможно, – однако вслух я заставляю себя сказать:
– Не знаю.
Девчонка опять пристально смотрит на меня.
– Правда, не знаю, – говорю я вполне искренне. – Спроси ты неделю назад, я бы даже не сомневался, но теперь… – Я смотрю на свой рюкзак, в котором лежит книга. – Я не знаю. Надеюсь, что нет.
Возможно, говорит за меня Шум. Возможно, ты умрешь, и хотя я изо всех сил пытаюсь скрыть эту мысль другим Шумом, она такая грустная и обидная, что никуда ее не денешь.
– Прости, – говорю я.
Девчонка молчит.
– А возможно, если мы доберемся до другого поселения… – Я не заканчиваю, потому что сам не знаю, что будет тогда. – Ты еще не заразилась. Это уже кое-что.
– Ты должен их предупредить, – бубнит девчонка себе в коленки.
Я резко поднимаю глаза:
– Что?
– Ну, та надпись на карте… Ты пытался прочесть книгу.
– Я не пытался, – говорю я почему-то гораздо громче, чем хотел.
– Неважно. Я видела слова. Там написано: «Ты должен их предупредить».
– Я знаю! Я знаю, что там написано.
Ну разумеется, «Ты должен их предупредить». Болван, идиот!
– Мне показалось, что… – начинает девчонка.
– Я умею читать!
Она поднимает руки:
– Ладно, ладно.
– Умею!
– Да я только хотела…
– Мало ли что ты хотела! – Я хмурюсь, и мой Шум так разбушевался, что Манчи вскакивает на ноги. Я тоже. Поднимаю с землю рюкзак. – Нам пора.
– Кого тебе надо предупредить? – спрашивает девчонка. – И о чем?
Ответить я не успеваю (а впрочем, я и не знал ответа), потому что раздается громкий щелчок, который в Прентисстауне значил бы только одно.
Что кто-то взвел курок.
На скале перед нами стоит человек с ружьем, и дуло смотрит прямо на нас.
– Что меня сейчас больше всего волнует, – раздается голос из-за ружья, – так это на кой ляд щенки спалили мой мост?
14На другом конце ружья
– Ружье! Ружье! Ружье! – лает Манчи, прыгая туда-сюда в пыли.
– Лучше б вы успокоили свое чучело, – говорит голос. Лицо говорящего от нас скрыто. – Вы ведь не хотите, чтоб с ним приключилась беда?
– Тихо, Манчи! – говорю я.
Он поворачивает ко мне морду:
– Ружье, Тодд? Пиф-паф!
– Знаю. Заткнись.
Он умолкает, и наступает тишина.
Ну, если не считать моего Шума.
– Я вроде только что задала щенкам вопрос, – говорит голос, – и теперь жду ответа, ага.
Я оглядываюсь на девчонку. Она пожимает плечами, но я замечаю, что руки у нас обоих подняты.
– Что? – переспрашиваю я.
Человек с ружьем сердито хмыкает:
– Говорю, кто вам разрешил жечь чужие мосты, а?
Я молчу, девчонка тоже.
– Думаете, я вам палкой угрожаю?! – Ружье дергается.
– За нами гнались! – наконец заявляю я, не придумав ничего получше.
– Гнались, говоришь? – переспрашивает человек. – И кто ж за вами гнался?
А вот тут я попадаю в тупик. Что опасней – сказать правду или соврать? На чьей стороне винтовка – на нашей или мэра? Не сдадут ли нас Прентиссу в качестве подарка? Или этот человек ведать не ведает о Прентисстауне?
Мир – опасное место, если ты знаешь слишком мало.
Например, почему здесь так тихо?!
– Про Прентисстаун мне известно, не волнуйся, – говорит человек, читая мой Шум с неприятной для меня точностью и снова щелкая затвором. – Если вы оттуда…
И тут девчонка подает голос. После этого она перестает быть для меня девчонкой и становится Виолой.
– Он спас мне жизнь.
Я спас ей жизнь.
Говорит Виола.
Забавное ощущение.
– Да что ты? – говорит человек. – А откуда тебе знать, что он ради тебя старался, а не ради себя?