что-нибудь думаешь или чувствуешь, я ничего не слышу, ясно? И как прикажешь тебя понимать? Откуда я должен знать, что у тебя на уме, если ты все скрываешь?
– Я не скрываю! Я просто веду себя, как нормальные люди.
– Здесь это не нормально, Ви.
– А ты-то откуда знаешь? Смотрю, тебя удивляет чуть ли не все, что тебе говорят! У вас там вообще школ нет? Ты хоть что-нибудь знаешь?
– Людям не до истории, когда они пытаются выжить! – выплевываю я, чуть не задыхаясь от обиды.
– А вот и неправда, именно в такие времена история важней всего, – говорит вернувшаяся к столу Хильди. – А если ссоритесь вы только потому, что устали, значит, устали вы до полусмерти. За мной!
Мы с Виолой злобно пялимся друг на друга, но послушно встаем и идем за Хильди в большую общую комнату.
– Тодд! – лает Манчи, не отрываясь от бараньей косточки, которой угостил его Тэм.
– Гостевые комнаты у нас приспособлены под другие цели, – говорит Хильди. – Так что обойдетесь этими софочками.
Мы помогаем ей застелить постели: Виола все еще дуется, а мой Шум насквозь красный.
– Ну а теперь, – говорит Хильди, когда мы заканчиваем, – извинитесь друг перед другом.
– Что? – переспрашивает Виола. – С какой стати?
– Это вообще не ваше дело! – бормочу я.
– Нельзя засыпать с обидой в сердце, – подбоченившись, объясняет Хильди.
Такое ощущение, что она не сдвинется с места, пока мы не извинимся. И будет громко хохотать, если кто-то попытается ее сдвинуть.
Мы с Виолой молчим.
– Он спас тебе жизнь или нет? – спрашивает Хильди Виолу.
Та опускает глаза и соглашается.
– Вот именно, спас! – говорю я.
– А она спасла твою, так? На мосту.
Ой!
– Вот именно «ой», – говорит Хильди. – Неужели вы не понимаете, как много это значит?
Мы молчим.
Хильди вздыхает:
– Ладно. Двух таких взрослых щенят вполне можно оставить извиняться наедине. – Она уходит, даже не попрощавшись.
Я отворачиваюсь от Виолы, а она от меня. Разуваюсь и залезаю под одеяло (Хильдины софочки оказались всего-навсего диванами). Виола делает то же самое. Манчи запрыгивает на мой диван и укладывается в ногах.
Тишину нарушают только мой Шум да потрескивание огня в камине – зачем он нужен, непонятно, на улице и так жарища. Солнце только-только начинает садиться, но подушки и простыни такие мягкие, а в комнате так тепло, что глаза сами слипаются.
– Тодд? – окликает меня Виола со своего дивана.
Я тут же просыпаюсь:
– А?
Секунду она молчит – может, раздумывает, как лучше извиниться?
– В твоей книжке написано, что нам делать в Фарбранче?
Мой Шум немного краснеет.
– Тебе-то какое дело, что написано в моей книжке? Она моя, и писали ее для меня.
– Ты помнишь, как первый раз показал мне карту? В лесу? – спрашивает Виола. – И сказал, что нам надо добраться до этого поселения? Помнишь, что было написано под ним?
– Конечно.
– Что?
Вроде она спрашивает без всяких подковырок, но ведь это именно подковырка, так?
– Спи давай, – говорю я.
– Там было написано «Фарбранч», – говорит Виола. – Это название места, куда мы вроде как идем.
– Заткнись. – Мой Шум опять начинает сердито жужжать.
– Не надо стыдиться того…
– Сказал же, заткнись!
– Я могу помочь…
Я резко встаю и сбрасываю на пол Манчи, сдираю постель с дивана и ухожу в комнату, где мы ели. Бросаю тряпки на пол и ложусь спать – подальше от Виолы и ее бессмысленной злой тишины.
Манчи остается с ней. Неудивительно.
Я закрываю глаза, но еще целую вечность не могу уснуть.
А потом, видимо, засыпаю.
Потому что я опять на болоте, но это одновременно и город, и наша ферма. Вокруг меня стоят Бен, Киллиан и Виола и хором твердят: «Что ты здесь делаешь, Тодд?» И Манчи лает: «Тодд! Тодд!» А потом Бен хватает меня за руку и тащит к двери, Киллиан обнимает за плечи и толкает на тропинку, а Виола ставит зеленую коробочку под дверью нашего дома, и в эту секунду ее вышибает мэр на коне, а за спиной Бена вдруг появляется крок с лицом Аарона, я ору «НЕТ!» и…
Просыпаюсь весь в поту, сердце бьется как сумасшедшее. Мне кажется, что если я открою глаза, то увижу над собой мэра и Аарона.
Но это только Хильди.
– Ты чего здесь забыл?! – вопрошает она, стоя в дверях.
Из-за ее спины бьет такое яркое солнце, что я заслоняю глаза рукой.
– Тут удобней, – бормочу я в ответ; сердце все еще колотится.
– Ну-ну, рассказывай, – говорит Хильди, читая мой сонный Шум. – Завтрак на столе.
Запах жареного бараньего бекона будит Виолу и Манчи. Я выпускаю пса на утреннюю прогулку, но с Виолой мы даже словечком не перекидываемся. Пока едим, на кухню заходит Тэм – он, наверное, кормил овец. Будь я дома, занимался бы сейчас именно этим.
Дома.
Ладно, неважно.
– Поживей, щенок! – говорит Тэм, бухнув передо мной чашку кофе.
Я выпиваю, не поднимая головы.
– Там никого? – спрашиваю я.
– Ни шепоточка, – отвечает он. – И день, скажу я тебе, прекрасный.
Я поднимаю взгляд на Виолу, но та на меня не смотрит. За все это время – пока умывались, ели, переодевались и укладывали заново сумки – мы так и не сказали друг другу ни слова.
– Удачи вам обоим, – говорит Тэм на прощание. – Отрадно видеть, как два человека, у которых на всем белом свете никого не осталось, находят друг друга.
На это мы тоже ничего не отвечаем.
– Пошли, щенятки, – говорит Хильди. – Время не ждет.
Мы выходим на вчерашнюю тропинку, и вскоре она соединяется с той большой дорогой, что шла от моста.
– Раньше это была главная дорога из Фарбранча в Прентисстаун, – рассказывает Хильди, закидывая за плечи небольшой рюкзак. – Нью-Элизабет, как раньше говорили.
– А потом? – спрашиваю я.
– Прентисстаун, – отвечает Хильди. – Давным-давно он звался Нью-Элизабет.
– Не было такого! – удивленно говорю я, поднимая брови.
Хильди насмешливо смотрит на меня:
– Да уж прям? Наверное, я ошибаюсь!
– Наверное, – отвечаю я, не сводя с нее глаз.
Виола презрительно фыркает. Я бросаю на нее испепеляющий взгляд.
– А нам будет где остановиться в Фарбранче? – спрашивает Виола, не обращая на меня внимания.
– Я отведу вас к сестре, – говорит Хильди. – Она в этом году заместитель мэра.
– И что нам там делать? – говорю я, в растерянности пиная пыль под ногами.
– А это уж вам видней, – отвечает Хильди. – Вы ведь сами строите свою судьбу, так?
– Пока нет, – едва слышно произносит Виола.
В моем Шуме возникают те же самые слова, и мы удивленно переглядываемся.
Даже почти улыбаемся. Но только почти.
В эту секунду до нас долетает чей-то Шум.
– А, – говорит Хильди, тоже его услышав, – вот и Фарбранч.
Дорога приводит нас к началу небольшой долины.
И вот оно, другое поселение. Прямо перед нами.
Другое поселение, которого, по идее, нет на свете.
Куда мне велел идти Бен. Где мы будем в безопасности.
Первым делом я вижу, что дорога вьется между садами и огородами – аккуратно размеченными участками земли с ухоженными деревьями и оросительными системами, – которые спускаются к подножию пологого холма. Там, у подножия, видны дома и весело бегущий ручей, который наверняка впадает в какую-нибудь большую реку.
И везде, куда ни глянь, мужчины и женщины.
Большинство трудятся на огородах: на мужчинах рубашки с длинными рукавами и толстые рабочие фартуки, а на женщинах – длинные юбки. С помощью мачете они срезают фрукты, похожие на огромные шишки, носят корзины или возятся с оросительными трубами, ну и все такое.
Мужчины и женщины, женщины и мужчины.
Мужчин человек двадцать – тридцать, то есть меньше, чем в Прентисстауне.
А женщин не знаю сколько.
И все они живут в другом городе, совсем другом.
Их Шум (и тишина) парят над долиной, точно легкая дымка.
Две штуки, пожалуйста, и Я вот как думаю, и Сорняки замучили, и Она может согласиться, а может и отказаться, и Если служба закончится в час, я еще успею… и так далее и тому подобное без конца.
Я замираю на краю дороги и минуту стою с разинутым ртом, не чувствуя в себе сил войти в город.
Потому что все это очень странно.
И даже больше чем странно.
Вокруг все такое… ну, не знаю, спокойное, что ли. Как обычная приятельская болтовня. Никаких неожиданностей и ругательств.
И никто ни по чему не тоскует.
Нет этой ужасной, жуткой тоски по несбыточному.
– Вот теперь я понял, что мы не в Прентисстауне, – бормочу я Манчи.
И тут же с полей доносится удивленное: Прентисстаун?
А потом и с другой стороны, и с третьей: Прентис-стаун? Прентисстаун? Мужчины на огородах уже ничего не собирают и вообще не работают. Они выпрямились и смотрят на нас.
– Идем-идем, – говорит Хильди. – Не останавливайтесь. Это простое любопытство.
Слово Прентисстаун множится и трещит в общем Шуме, точно пожар. Манчи подбирается ближе ко мне. На нас глазеют со всех сторон. Даже Виола теперь держится ближе к нам.
– Спокойно, – говорит Хильди. – Просто всем хочется своими глазами уви…
Она замолкает на полуслове.
Нам преграждают путь.
По лицу этого человека не скажешь, что ему хочется нас увидеть.
– Прентисстаун? – вслух спрашивает он. Шум у него неприятно красный, неприятно стремительный.
– Доброе утро, Мэтью, – говорит Хильди. – Я тут привела…
– Прентисстаун, – повторяет человек, на сей раз утвердительно. На Хильди он даже не смотрит. Смотрит он прямо на меня. – Тебя здесь не ждут.
И в руках у него здоровущий мачете – я таких еще не видел.
17Встреча на огороде
Моя рука невольно тянется за спину, к ножнам.
– Спокойно, щеночек, – говорит мне Хильди, не отрывая взгляда от человека. – Так дело не пойдет.