Виола сидит рядом со мной, и на меня снова накатывает ее тишина. Как бы ясно и четко она ни слышала сейчас мои мысли – ну, мы все-таки тут одни, никаких посторонних Шумов, – оглушительная тишина раздирает меня на части, как самое страшное горе. Хочется взять эту тишину и вжаться в нее, исчезнуть, раствориться в пустоте.
Как хорошо было бы сейчас просто исчезнуть. Как чудесно…
– Я не могу не слышать тебя, – говорит Виола, вставая и открывая сумку, – когда мы одни и вокруг больше никого.
– А я не могу не слышать тебя, – отвечаю я. – И неважно, есть кто-то рядом или нет. А ну брысь из воды! – кричу я Манчи. – Там могут быть змеи.
Пес не слушается: стоит в воде и виляет задом до тех пор, пока повязка не отваливается и не уплывает, а потом сразу выскакивает на берег и принимается лизать хвост.
– Иди сюда, я посмотрю.
Он тявкает в знак согласия, но, когда я подхожу, тут же прячет хвост под себя – насколько позволяет новая длина. Я осторожно его вытаскиваю. Манчи без умолку бормочет:
– Хвостик! Хвостик!
– Представляешь? – говорю я Виоле. – На собак твой пластырь тоже действует!
Она достает из сумки два диска, продавливает их большими пальцами, и они вытягиваются в бутылки. Наполнив обе водой, она бросает одну мне.
– Спасибо, – не глядя, говорю я.
Виола вытирает свою бутылку насухо. Пока она убирает воду в сумку, мы стоим на берегу, и по ее молчанию я чувствую: она хочет что-то сказать.
– Послушай, я не хочу тебя обидеть, – наконец выдавливает Виола, поднимая на меня глаза, – но не пора ли прочесть ту записку? Ну, на карте.
Я чувствую, как заливаюсь краской и как во мне просыпается желание спорить.
А потом я просто вздыхаю. Я устал, уже поздно, и нам опять надо бежать, и она права, так ведь? Если я стану спорить, то только из вредности.
В общем, я кидаю рюкзак на землю, вытаскиваю книжку и разворачиваю карту. Не глядя, протягиваю Виоле. Она достает фонарик, светит им на записку Бена и начинает читать вслух. Надо же, хоть она читает своим голосом, у меня такое чувство, будто это Бен со мной говорит, будто это его голос летит сюда из Прентисстауна и бьет в самое сердце.
– «Иди в поселение на другом берегу реки, – читает Виола. – Оно называется Фарбранч, и тамошние жители должны тебя принять».
– Ну да, некоторые приняли, – замечаю я.
Виола продолжает:
– «Ты не все знаешь об истории Прентисстауна, Тодд, но если ты узнаешь правду – тебе грозит опасность. В Фарбранче тебя примут только потому, что ты невиновен».
Я краснею еще сильней – к счастью, вокруг темно.
– «Из дневника мамы ты узнаешь остальное, а пока предупреди внешний мир: Прентисстаун готовится к наступлению. Ждали только одного: когда последний мальчик в Прентисстауне станет мужчиной». – Виола поднимает голову: – Это ты?
– Да, я самый младший в городе. Через двадцать семь дней мне исполнится тринадцать, и по законам Прентисстауна я стану мужчиной.
Отчего-то я не могу не вспомнить, что показывал мне Бен…
Про то, как мальчик становится…
Я тут же прикрываю эту мысль другими и выпаливаю:
– Но я понятия не имею, зачем они ждут, когда я повзрослею!
– «Мэр хочет захватить Фарбранч и остальные города. Мы с Киллианом попытаемся ему помешать, но остановить его мы не сможем. Фарбранч в опасности, ты должен предупредить людей! Всегда, всегда, всегда помни, что мы любим тебя как родного сына. И нам очень тяжело бросать тебя на произвол судьбы, это самое страшное испытание в нашей жизни. Бог даст, мы еще свидимся, но сначала ты должен как можно скорее добраться до Фарбранча, ты должен их предупредить! Бен». – Виола поднимает взгляд. – Последние слова подчеркнуты.
– Знаю.
Мы целую минуту молчим. В воздухе висит чувство вины – наверное, мое.
Потому что откуда мне знать, что чувствует бесшумная девчонка?
– Это я, – говорю, – я во всем виноват.
Виола молча перечитывает записку.
– Они должны были сказать тебе! Знали ведь, что ты не умеешь…
– Если б сказали, прентисстаунцы прочли бы мой Шум и узнали, куда я бегу, – возражаю я. – У меня даже форы бы не было. – Я заглядываю в глаза Виолы и сразу отвожу взгляд. – Просто я должен был сразу дать книжку тому, кто умеет читать. А Бен… он хороший. – И уже тише добавляю: – Был.
Виола складывает карту и отдает мне. Я бережно засовываю листок под обложку дневника.
– Я могла бы его прочесть, – говорит Виола. – Ну, дневник твоей мамы. Если хочешь.
Я встаю к ней спиной и прячу дневник в рюкзак:
– Нам надо идти. И так много времени потеряли.
– Тодд…
– За нами гонится целая армия. Не до чтения!
Итак, мы снова в пути – бежать надо как можно дольше и как можно дальше, но когда встает солнце – медленное, ленивое и холодное, – мы валимся с ног от недосыпа (ведь мы целый день трудились), и никакая армия не заставит нас бежать. Самое большее, на что мы способны, быстро идти.
И мы идем. Идем все утро. Дорога по-прежнему пролегает вдоль реки, как мы и надеялись, а местность вокруг становится ровней: огромные травянистые поля тянутся к низким холмам вдалеке, за которыми начинаются холмы повыше и – по крайней мере, на севере – горы.
Дикая природа. Никаких тебе заборов, возделанных полей или других признаков человека, кроме самой дороги, по которой мы шагаем. С одной стороны, это хорошо, а с другой – очень странно.
Раз истребили не всех жителей Нового света, то где они?
– Думаешь, это нормально? – спрашиваю я Виолу, когда мы одолеваем очередной пыльный поворот. Впереди ничего, кроме еще нескольких пыльных поворотов. – Думаешь, мы выбрали правильную дорогу?
Виола задумчиво выдувает воздух.
– Мой папа всегда говорил: «Только вперед, Виола, только вперед и вверх!» – улыбается она.
– Только вперед, – повторяю я.
– Вперед и вверх.
– А какой он был? – спрашиваю я. – Твой па?
Виола смотрит на дорогу, и я замечаю на ее лице легкую улыбку.
– Он пах свежим хлебом, – говорит она и молча уходит вперед.
Утро сменяется точно таким же днем: мы бежим, если можем, быстро идем, если не можем бежать, и отдыхаем, когда совсем невмоготу. Река по-прежнему гладкая и спокойная, как и зелено-коричневый пейзаж вокруг. Высоко в небе парят синие ястребы, выслеживающие добычу, но других признаков жизни нам не попадается.
– Какая пустая планета, – говорит Виола, когда мы останавливаемся на быстрый перекус возле естественной запруды.
– Да нет, живности тут хватает, ты уж поверь, – бормочу я, поедая сыр.
– Да я верю. Просто мне теперь ясно, почему сюда стремятся переселенцы: здесь полно плодородных земель. Людям есть где построить новую жизнь.
– Люди могут ошибаться, – возражаю я.
Виола потирает шею и смотрит на Манчи, который нюхает края запруды – видно, почуял древесных ткачей, живущих на дне.
– А почему вы становитесь мужчинами в тринадцать? – вдруг спрашивает Виола.
– Чего? – удивленно переспрашиваю я.
– Ну в этой записке говорится, что все ждут, пока последний городской мальчик станет мужчиной. Зачем ждать?
– Ну так уж повелось в Новом свете. Вроде в Писании так сказано. Аарон вечно говорил, что тринадцатый день рождения символизирует день, когда ты вкушаешь от древа знаний и познаешь грех.
Виола удивленно смотрит на меня:
– Ничего себе! Довольно жестоко, нет?
Я пожимаю плечами:
– Бен объяснял иначе: у маленькой кучки людей на такой большой пустой планете нет времени на детство. Нужны взрослые. В тринадцать лет у тебя появляются настоящие обязательства. – Я швыряю в запруду камень. – А вообще не спрашивай. Тринадцать лет и тринадцать, я не знаю почему! Тринадцать циклов по тринадцать месяцев.
– Тринадцать месяцев?! – Виола вскидывает брови.
Я киваю.
– Но в году же только двенадцать месяцев!
– А вот и нет. Тринадцать.
– Ну здесь может и так. А на моей планете их двенадцать. Я только моргаю и почему-то чувствую себя дураком.
– В Новом свете год состоит из тринадцати месяцев, – шепчу я.
Виола пристально смотрит на меня, как будто до нее дошло что-то важное.
– Понимаешь, – говорит она, – в зависимости от длины дня и месяца на этой планете тебе может быть уже… четырнадцать лет!
– Здесь все не так! – строго отрезаю я. Не нравятся мне эти разговоры. – Через двадцать семь дней мне исполнится тринадцать.
– Четырнадцать лет и один месяц, если точней, – продолжает считать Виола. – Интересно, как же мы теперь будем определять возраст…
– До моего дня рождения осталось двадцать семь дней, – твердо говорю я, встаю и надеваю рюкзак. – Пошли, и так слишком много времени на болтовню тратим.
Только когда солнце начинает клониться к закату, нам встречается первый признак цивилизации – заброшенная водяная мельница на берегу реки. Крыша выгорела дотла черт знает сколько лет назад. Мы так давно шагаем, что ни словом не перекидываемся, молча заходим внутрь, бросаем вещи к стенке и хлопаемся на пол, точно на мягчайшую перину. Нет сил даже осмотреться, не подстерегает ли где опасность. Манчи, которому усталость нипочем, деловито бегает вокруг и задирает лапу над растениями, проросшими сквозь трещины в полу.
– О, мои ноги!
Я стаскиваю с себя ботинки и насчитываю целых пять, нет, шесть волдырей.
Из противоположного угла доносится стон измученной Виолы.
– Нам надо поспать, – говорит она. – Даже если…
– Знаю.
– Ты ведь услышишь… если они придут?
– Конечно услышу, – отвечаю я. – Обязательно.
Мы решаем спать по очереди. Я предлагаю Виоле поспать первой, и она отключается, едва успев сказать «Спокойной ночи». Я смотрю на нее в меркнущем свете: от нашей чистоты уже ничего не осталось, и я наверняка сейчас выгляжу так же, как Виола, – перемазанное грязью лицо, пыльная одежда, грязь под ногтями.
И вот какие мысли меня посещают.
Мы с Виолой знакомы только три дня, верно? Каких-то жалких три дня, а у меня уже такое чувство, будто всей моей прошлой жизни не было, будто все это – одна сплошная ложь, которая только и ждала, когда ее раскроют. Нет, не