о серебряная жилка скалу. И всю долину, от края до края, заполоняют переходящие через эту реку звери.
Звери, каких я в жизни не видел.
Они огромные, метра четыре высотой, и покрыты лохматой серебристой шерстью. С одной стороны у них толстый пушистый хвост, а с другой – изогнутые белые рога, торчащие прямо изо лба. Массивные тела, длинные шеи до самой земли и странные толстые губы, которыми они прямо на ходу объедают кусты и пьют речную воду. Их тысячи, куда ни кинь взгляд – всюду они, и их Шум поет одно слово, вразнобой и на разные лады, но это слово связывает всех их в единое целое.
– Здесь, – вслух говорит Виола. – Они поют Здесь.
Да, они поют Здесь. Весь их Шум состоит из этого слова.
Я здесь.
Здесь и сейчас.
Здесь и вместе.
Только здесь имеет значение.
Здесь.
Это…
Можно я скажу?
Это похоже на песню семьи, в которой все всегда хорошо и каждый чувствует себя частью целого – для этого нужно только петь и слышать друг друга. Это песня, которая всегда с тобой. Если у тебя есть сердце, она его разбивает, а если твое сердце уже разбито, она лечит.
Это…
Ух!
Я смотрю на Виолу; она прикрыла рот рукой, в глазах стоят слезы, но я замечаю ее улыбку.
– Пешком вы недалеко уйдете, – вдруг говорит чей-то голос слева от нас.
Мы резко разворачиваемся, я хватаюсь за нож. На узкой проселочной дороге стоит пустая телега, запряженная двумя быками, а в ней сидит человек с отвисшей челюстью – он словно открыл рот и забыл его закрыть.
Рядом лежит дробовик – как бы просто так.
Откуда-то издалека доносится лай Манчи:
– Коровы!
– Телеги они обходят стороной, – говорит человек, – но на своих двоих к ним лучше не соваться. Задавят как пить дать.
И снова он забывает закрыть рот. Его Шум, если попробовать разобрать его за гулом стада, говорит примерно то же, что и губы. А я так сильно пытаюсь не думать о многом, что голова уже раскалывается.
– В общем, если хотите, я вас подвезу.
Человек поднимает руку и показывает на дорогу впереди, исчезающую под ногами диковинных зверей. До сих пор мне как-то и в голову не приходило, что они мешают нам пройти, но теперь-то я понимаю: идти сквозь них – самоубийство.
Я поворачиваюсь к незнакомцу, чтобы хоть что-нибудь сказать, – так будет проще уйти.
Но тут происходит нечто удивительное.
Виола смотрит на человека и сообщает:
– Меня звать Хильди. А это Бен.
– Чего? – От удивления я почти лаю, как Манчи.
– Уилф, – говорит незнакомец Виоле, и только через секунду до меня доходит, что он назвал свое имя.
– Здорово, Уилф! – приветствует его Виола чужим голосом.
Откуда он только взялся? Виола тянет, съедает, искажает звуки – с каждым словом все сильней и заметней.
Ее манера речи все больше начинает смахивать на говор Уилфа.
– Мы оба родом из Фарбранча. А ты откуда будешь?
Уилф тычет большим пальцем назад:
– Из Барвисты. Путь держу в Брокли-фоллз – за едой, вестимо.
– От и славно! – говорит Виола. – Мы тоже в Брокли-фоллз.
Сейчас у меня точно голова взорвется. Я зажимаю ее руками, пытаясь не выпустить наружу Шум, не выплеснуть в мир все страшное и непонятное, что с нами происходит. К счастью, вокруг на разные лады звучит слово здесь, и мы как будто плаваем в этом звуке.
Уилф пожимает плечами:
– Дык залезайте!
– Давай, Бен, – говорит Виола, подходя к телеге и закидывая на нее сумку. – Уилф подвезет нас прямехонько до места.
Она запрыгивает на телегу, и Уилф щелкает поводьями. Быки медленно трогаются с места, Уилф на меня даже не смотрит. Я все еще стою, удивленно разинув рот, а мимо проезжает Виола и яростно машет мне рукой. Выбора у меня нет, так?
Я догоняю телегу, сажусь рядом с Виолой и так и гляжу на нее с разинутым ртом: челюсть болтается где-то в районе колен.
– Ты что творишь? – наконец выдавливаю я, стараясь говорить шепотом.
– Ш-ш! – Виола оглядывается на Уилфа, но, судя по его Шуму, он вообще про нас забыл. – Сама не знаю, – шепчет она мне в ухо. – Просто подыгрывай!
– Подыгрывать чему?
– Если мы сможем перебраться на другую сторону долины, то стадо окажется между нами и армией, так?
Об этом я как-то не подумал.
– Хорошо, но что ты затеяла? При чем тут Бен и Хильди?
– У него ружье, видел? – шепчет Виола, снова покосившись на Уилфа. – Ты же сам говорил, что некоторые люди могут взбеситься, если узнают, откуда ты родом. А эти имена у меня сами выскочили, просто это было первое, что пришло на ум…
– Но ты говорила, как он!
– Получилось так себе.
– Очень даже неплохо получилось! – От удивления я говорю чуть громче, чем стоило бы.
– Ш-ш, – снова одергивает меня Виола.
Зря старается: учитывая приближающееся пение и умственную ограниченность Уилфа, мы можем спокойно беседовать на любые темы.
– Но как тебе это удается? – спрашиваю я. Мой Шум по-прежнему так и брызжет удивлением.
– Обыкновенное вранье, Тодд, – отвечает Виола, жестами пытаясь меня утихомирить. – Или у вас тут и вранья не бывает?
Конечно же бывает. Весь Новый свет и город, откуда я родом (лучше не произносить его название, даже не думать об этом), прямо-таки держатся на вранье. Но у нас все по-другому. Я уже говорил: мужчины врут постоянно, врут самим себе, другим мужчинам, миру вообще. И как в этом вранье можно отыскать правду? Все знают, что ты врешь, но все другие тоже врут, так что какая разница? Ложь – неотъемлемая часть мыслей человека, и правду иногда можно вычленить, а иногда нет.
Но человек не перестает быть самим собой, когда врет.
Вот смотрите, о Виоле я знаю только то, что она говорит. Я должен верить ей на слово. И несколько секунд назад, когда она вдруг заговорила чужим голосом и представила нас как Бена и Хильди, на какое-то время это стало для меня правдой, пусть на мгновение, но мир изменился, голос Виолы уже не описывал что-то, а создавал, создавал нечто совсем новое.
Ох, моя голова…
– Тодд! Тодд! – лает Манчи, прыгая по дороге и заглядывая в телегу. – Тодд!
– Вот черт! – вскрикивает Виола.
Я спрыгиваю с телеги, подхватываю Манчи, одной рукой зажимаю ему пасть, а с помощью другой забираюсь обратно.
– Т-д? – цедит он сквозь сомкнутые губы.
– Тихо, Манчи!
– Теперь это, кажется, неважно, – говорит Виола громким голосом.
Я поднимаю голову.
– К-р-ва, – гнусавит Манчи.
Мимо нас проходит огромный зверь.
Мы вошли в стадо.
Вошли в песню.
И на какое-то время я начисто забываю о лжи – любой лжи!
Вообще-то я видел море только по визорам. Озер в наших краях тоже нет, лишь река и болото. Когда-то по реке плавали лодки, но я их уже не застал.
И все-таки, если бы меня попросили вообразить себе море, я бы представил его именно так. Вокруг нас стадо, весь остальной мир исчез, есть только небо и мы. Иногда нас замечают, но в основном для зверей существуют лишь они сами и их песня. Мы оказались в самой гуще этой песни, и сейчас она звучит так громко, что берет под свою власть все твое тело, заставляет сердце биться, а легкие качать воздух.
Вскоре я забываю о Уилфе и обо всем остальном, просто лежу на дне телеги и наблюдаю за потоком, за отдельными зверями, которые идут мимо, поедая траву, и порой врезаются друг в друга рогами. Среди них есть и малыши, и старики, есть высокие и коротышки, некоторые исполосованы шрамами, у кого-то грязный и замызганный мех.
Виола лежит рядом со мной, а Манчи так восхищен этими зверями, его маленький собачий мозг так потрясен, что он молча сидит с высунутым языком и внимательно смотрит. На несколько минут, пока Уилф везет нас через долину, окружающий мир исчезает.
Есть только море.
Я смотрю на Виолу, а она смотрит на меня и молча улыбается, и трясет головой, и стирает с щек слезы.
Здесь. Здесь.
Мы здесь – и больше нигде.
Потому что, кроме здесь, ничего нет.
– Так этот… Аарон… – наконец шепчет Виола, и я отлично понимаю, почему она заговорила именно о проповеднике.
Здесь и сейчас мы чувствуем себя в такой безопасности, что можно говорить даже о самом страшном.
– Да? – Я тоже говорю тихо, наблюдая за семейством зверей у края нашей телеги: мама подталкивает вперед любопытного малыша, который загляделся на нас.
Виола, не вставая, поворачивается ко мне:
– Аарон был вашим проповедником?
Я киваю:
– Единственным.
– И о чем были его проповеди?
– Ну как обычно, – говорю я. – О геенне огненной. О проклятии. О Страшном суде.
Виола обеспокоенно смотрит на меня:
– Ничего себе «как обычно»!
Я пожимаю плечами:
– Он считал, что мы стали свидетелями конца света. И разве тут возразишь?
Виола качает головой:
– А у нас на корабле был совсем другой проповедник. Отец Марк. Добрый и веселый, он каждого уверял, что все в итоге будет хорошо.
Я фыркаю:
– Нет, Аарон вообще не такой. Он без конца твердил: «Господь все слышит» и «Если падет один, падут все». Как будто только этого и ждал.
– Я тоже слышала от него эти слова. – Виола обхватывает себя руками.
Песня по-прежнему окутывает нас теплым потоком.
Я поворачиваюсь к Виоле:
– Он… он тебе ничего плохого не сделал? Там, на болоте?
Девочка снова качает головой и вздыхает:
– Только орал и вопил. Тоже проповедовал, наверное. Когда я убегала, он бежал следом и опять принимался за свое, а я плакала и просила помочь, но он как будто не слышал, только говорил и говорил, а я видела в его Шуме себя, хотя и не знала тогда, что такое Шум. Мне еще никогда не было так страшно, даже когда наш корабль разбился.
Мы оба смотрим на солнце.
– «Если падет один, падут все», – повторяет Виола. – Что это значит?