Бросаю его на землю.
Лицо у Виолы жуткое: напуганное, искаженное горем, измученное… и все из-за меня, все из-за меня. Но выбора у нас нет.
– Бежим! – повторяю я и беру на руки Манчи.
Виола положила его в самый сухой уголок под скалой.
Он все еще спит и дрожит от холода. Я зарываюсь лицом в шерсть и вдыхаю знакомый собачий запах.
– Быстрее! – кричит Виола.
Шум раздается со всех сторон, сквозь дождь и лесную чащу, а лицо Виолы искажено страхом. Она обращает на меня полный упрека и ужаса взгляд. Не в силах его выдержать, я отворачиваюсь.
Но в эту самую секунду замечаю за ее спиной движение.
Кусты раздвигаются…
Виола видит, как меняется мое лицо.
Она резко оборачивается, и в этот миг из леса выходит Аарон.
Одной рукой он хватает Виолу за шею, а другой зажимает ей рот и нос какой-то тряпкой. Я кричу и делаю шаг вперед. Она бьется в руках Аарона, но он держит крепко. Когда я делаю второй и третий шаг, она уже обмякает, а на четвертом и пятом шаге Аарон бросает ее на землю. Манчи все еще у меня на руках, и на шестом шаге Аарон тянет руку за спину, а у меня нет ножа, но есть Манчи, и Аарон выхватывает дубинку, и я бегу прямо на него, и на восьмом шаге он с размаху бьет меня по голове…
ХРУСТЬ…
…и я падаю, роняю Манчи и валюсь на живот… В голове такой нестерпимый звон, что я даже не могу подставить руки, и мир вокруг шатается и сереет, и везде сплошная боль, а я на земле, и все вокруг переворачивается. Руки и ноги такие тяжелые, что их никак не оторвать от земли, и голова тоже, но одним глазом я вижу Аарона, который смотрит на меня сверху вниз. В его Шуме сначала появляется Виола, а потом мой нож, валяющийся в грязи. Он подбирает его, я пытаюсь отползти, но тяжесть моего собственного тела прижимает меня к земле, и я могу только смотреть…
– Ты мне больше не нужен, мальчик, – говорит Аарон, заносит нож над головой и с размаху опускает. Это последнее, что я вижу.
Часть пятая
26Конец света
– Виола! – пытаюсь выкрикнуть я, но вокруг только чернота, беззвучная чернота, в которую я упал.
У меня нет голоса…
– Виола. – Вторая попытка. В легких вода, кишки ноют, и боль везде, везде…
– Аарон, – шепчу я самому себе. – Беги, там Аарон.
А потом снова падаю в черноту…
… …
– Тодд?
…
– Тодд?
Манчи.
– Тодд?
Я чувствую мокрый собачий язык на своем лице. Значит, я чувствую свое лицо и могу определить, где оно. В легкие врывается воздух, и я открываю глаза.
Рядом с моей головой стоит Манчи. Он переступает с ноги на ногу и взволнованно облизывается. Глаз у него все еще перевязан, но вообще я плохо его вижу, перед глазами все плы…
– Тодд?
Я пытаюсь произнести его имя, чтобы он успокоился, но только начинаю кашлять, и тут спину пронзает резкая боль. Я все еще лежу на животе, в грязи, там, где Аарон…
Аарон.
Там, где Аарон ударил меня по голове дубинкой. Я пытаюсь поднять голову, и нестерпимая боль пробивает всю правую сторону черепа до самого подбородка. Я лежу, скриплю зубами и жду, пока утихнет боль, погаснет пламя и я снова смогу заговорить.
– Тодд? – скулит Манчи.
– Я тут, – наконец выдавливаю я, хотя это больше похоже на хрип или рык, и меня снова сотрясает кашель…
Который приходится тут же унять – из-за резкой боли в спине.
Спина…
Подавив очередной приступ кашля, я чувствую, как по телу, начиная с живота, разливается липкий ужас.
Последнее, что я видел, перед тем как…
Нет.
О нет, нет!
Я кашляю горлом, пытаясь не шевелить ни единым мускулом, но ничего не выходит: боль становится нестерпимой. Потом немного утихает, и я предпринимаю новую попытку заговорить, шевеля одними губами:
– Из меня торчит нож, Манчи?
– Нож, Тодд, – обеспокоенно лает пес. – В спине, Тодд. Манчи опять подходит и лижет мое лицо – в собачьем представлении это спасает от всех бед. Я только дышу и минуту не двигаюсь вообще. Закрываю глаза и набираю в легкие побольше воздуха, хотя они ноют и уже как будто чем-то наполнены.
Меня зовут Тодд Хьюитт, думаю я. Напрасно – на меня тут же наваливаются воспоминания о последних событиях. Кровь спэка, испуганное лицо Виолы, Аарон, выходящий из леса…
Я начинаю плакать, но боль от сокращения мышц такая сильная, что меня на секунду парализует. В руках и спине вспыхивает огонь, и остается только молча страдать и ждать, пока он не утихнет.
Медленно, медленно, медленно я вытягиваю из-под себя одну руку. От дикой боли в голове и спине ненадолго вырубаюсь, потом снова прихожу в себя и так же медленно тяну руку назад, осторожно ощупывая пальцами мокрую грязную рубашку и мокрый грязный рюкзак, который – странно! – до сих пор на мне. В конце концов я нащупываю то, что искал.
Рукоять ножа. Она торчит у меня из спины.
Но этого не может быть. Я бы уже умер.
Я бы умер.
Я умер?
– Не умер, Тодд, – лает Манчи. – Мешок! Мешок!
Нож торчит из моей спины, аккурат промеж лопаток, и боль в спине явно указывает на то, что он там. Но сперва клинок проткнул рюкзак, и какой-то предмет не дал ему пройти до конца…
Книжка.
Мамин дневник.
Я снова нащупываю рукоять. Да, в самом деле Аарон пронзил ножом рюкзак и книжку, но не смог проткнуть меня насквозь (как я проткнул спэка).
Я снова закрываю глаза и пытаюсь набрать в легкие как можно больше воздуха. Потом я покрепче обхватываю рукоять ножа и опять перевожу дыхание, дожидаясь, пока утихнет боль. Вытащить нож оказывается ужасно тяжело – приходится снова пережидать боль, – но со второго захода я дергаю со всех сил, и спину как будто пронзает выстрел, я ору, и… нож выходит.
Минуту или две я задыхаюсь от боли, пытаясь сдержать слезы и не выпуская из руки нож, все еще засевший в рюкзаке.
Манчи снова облизывает мое лицо.
– Хороший пес, – неизвестно зачем говорю я.
Кажется, я целую вечность пытаюсь стащить с себя рюкзак и отбросить его в сторону вместе с ножом. Но даже тогда я не нахожу в себе сил подняться и, видимо, опять отключаюсь, потому что в следующую секунду Манчи опять лижет мне лицо, и мне приходится открыть глаза и дышать, дышать…
Валяясь в грязи, я больше всего на свете жалею о том, что Аарон не проткнул меня насквозь, что я не умер, как тот спэк, и не упал на самое дно черной ямы, в никуда, где никто не стал бы ругать Тодда за глупость и никчемность, за смерть Бена и потерю Виолы, где я мог бы просто исчезнуть и больше ни о чем не волноваться.
Но вот передо мной стоит Манчи и лижет мое лицо.
– Отстань! – Я поднимаю руку и отмахиваюсь.
Аарон мог убить меня, это ничего ему не стоило.
Проткнуть мне шею, глаз или перерезать горло. Я был в его распоряжении, но он не убил меня. Видимо, так и было задумано. Иначе просто не может быть.
Наверное, он оставил меня для мэра. Но зачем он шел впереди армии? И как он мог настолько опередить их без коня? Сколько он за нами шел?
Сколько он крался за нами, прежде чем вышел из кустов и забрал Виолу?
Я испускаю тихий стон.
Вот зачем он оставил меня в живых. Чтобы я каждую минуту думал, что он украл у меня Виолу. В этом его победа, верно? Он заставил меня страдать. Жить и каждую минуту видеть в собственном Шуме, как он забирает Виолу.
Какая-то новая сила наполняет меня, и я сажусь, несмотря на страшную боль, подаюсь вперед и дышу, дышу, пока не начинаю думать о том, чтобы встать на ноги. От хрипа в легких и боли в спине меня опять разбирает кашель, но я стискиваю зубы и унимаю его.
Потому что я должен найти Виолу.
– Виола! – лает Манчи.
– Виола, – говорю я, стискивая зубы еще сильней, и пытаюсь встать.
От невыносимой боли ноги отнимаются, и я падаю обратно в грязь. Я лежу, сжавшись в комок, перед глазами все плывет, в голове горячо, а в мыслях я бегу, бегу, бегу… неизвестно куда и зачем, мне жарко, я потею и бегу, бегу… и слышу голос Бена из-за деревьев, и бегу на этот голос, а он поет песенку, ту самую песенку из моего детства, которую он пел мне перед сном, песню для мальчишек, а не для мужчин, но все равно от этих звуков мое сердце сжимается… Как-то ранним утром, на восходе солнца…
Я прихожу в себя. Песня по-прежнему звучит.
И поется в ней следующее:
Как-то ранним утром, на восходе солнца,
Песню услыхал я из долины:
Не предай меня, не оставь меня…
Я открываю глаза.
Не предай меня, не оставь меня…
Я должен Виолу найти во что бы то ни стало.
Должен.
Поднимаю голову. Солнце уже встало. Я понятия не имею, сколько времени прошло с тех пор, как Аарон забрал Виолу. Это случилось еще до рассвета. Небо хмурое, хотя светло, как поздним утром или даже днем. А может, прошло уже больше суток… но эту мысль я гоню прочь. Закрываю глаза и прислушиваюсь. Дождь перестал, вокруг тихо, Шум я слышу только свой и Манчи, да еще где-то далеко лесные твари живут своей жизнью, не имеющей никакого отношения к моей.
Ни звука от Аарона. Ни кусочка тишины от Виолы.
Я открываю глаза и вижу ее сумку.
Уронила, когда боролась с Аароном, а тот бросил ее валяться на земле, как будто она ничейная, как будто Виоле она не нужна.
Сумка, битком набитая всякими полезными штуковинами. Грудь сдавливает, и меня опять разбирает мучительный кашель.
Раз встать я не могу, приходится ползти. Я задыхаюсь от боли в спине и голове, но все же двигаюсь вперед, а Манчи без конца повторяет: «Тодд? Тодд?» Через целую вечность я добираюсь до чертовой сумки и несколько секунд сижу рядом, скрючившись, пока не отступает боль. Когда ко мне возвращается дыхание, я открываю сумку и нахожу внутри аптечку. Остался всего один чудо-пластырь. Ничего не поделаешь, придется обойтись одним. Я начинаю медленно стаскивать с себя рубашку, то и дело останавливаясь передохнуть и подышать. Наконец мне удается содрать ее со своей горящей спины и снять через горящую голову – она вся в крови и грязи.