Найдя в аптечке маленький скальпель, я разрезаю пластырь на две части. Одну половинку прикладываю к голове и жду, пока он приклеится, а вторую, медленно заведя руку назад, шлепаю на спину. На минуту боль только усиливается: материал, из которого сделан пластырь, человеческие клетки или что там – не помню, проникает в рану и заживляет ее. Я стискиваю зубы, но очень скоро лекарство начинает действовать, и по венам разливается приятная прохлада. Жду, когда оно подействует окончательно, чтобы встать. Поначалу меня немного шатает, но все-таки я стою.
А потом делаю шаг. И еще один.
Только куда же мне идти?
Я понятия не имею, где искать Виолу. Понятия не имею, сколько прошло времени. Вдруг Аарон уже добрался до армии?
– Виола? – скулит Манчи.
– Я не знаю, дружок, – говорю я. – Дай подумать.
Хотя пластырь действует, я по-прежнему не могу стоять прямо, но все же оглядываюсь по сторонам. Краем глаза замечаю труп спэка и сразу отворачиваюсь.
Не предай меня, не оставь меня…
Я вздыхаю. Мне ясно, что делать дальше.
– Деваться некуда, – говорю я Манчи. – Придется идти обратно и сдаваться армии.
– Тодд? – скулит он.
– Деваться некуда, – повторяю я и выкидываю из головы все мысли, кроме одной: надо идти.
Для начала мне нужна новая рубашка.
Не глядя на спэка, я поворачиваюсь к своему рюкзаку.
Из него все еще торчит нож, проткнувший насквозь мамин дневник. Мне не очень-то хочется брать нож в руки, и даже в таком затуманенном сознании я боюсь смотреть, что стало с дневником, но делать нечего: я хватаюсь за рукоять, упираюсь ногами в рюкзак и со всех сил дергаю. Раза с третьего нож выскакивает, и я бросаю его на землю.
Он еще весь в крови. В основном это темная кровь спэка, но кончик ярко-красный. Значит ли это, что кровь спэка попала в мою? И можно ли подхватить от этих тварей еще какой-нибудь вирус?
Времени на размышления нет.
Я открываю рюкзак и достаю книжку.
Она продырявлена насквозь, но клинок был настолько острый (или Аарон оказался настолько силен), что дневник практически не пострадал. Тонкая прорезь со спэкской и моей кровью по краям не мешает читать текст на страницах.
Я все еще мог бы прочесть его… или дать прочесть другим.
Да, видать, не заслужил.
Отгоняю эту мысль подальше и достаю из рюкзака сменную рубашку. Все это время я кашляю – несмотря на чудо-пластырь, мне очень больно, так что приходится спокойно постоять и дождаться, пока кашель утихнет. В легких как будто скопилась вода, грудь как будто набили мокрыми камнями, но делать нечего, я надеваю рубашку, вынимаю из рюкзака оставшиеся нужные вещи, не пострадавшие от дождя и Прентисса-младшего (это аптечка и кое-какая одежда), и перекладываю их вместе с маминым дневником в сумку Виолы, потому что рюкзак я нести точно не смогу.
Но вопрос остается, верно?
Куда мне идти?
Назад по дороге – прямиков в лапы мэра.
Надо вернуться к армии и каким-то образом спасти Виолу – может, обменять ее жизнь на свою.
И пойти без оружия я не могу, верно?
Нет, не могу.
Снова смотрю на нож: он лежит себе на мшистом пригорке, как самая обычная железная штуковина, ничего сама по себе не значащая и ни в чем не виноватая. Виноват во всем только мальчик, который ею воспользовался.
Я не хочу трогать этот нож. Никогда. Ни за что. Однако выбора нет: надо подойти, вытереть кровь мокрыми листьями и убрать нож обратно за спину.
Я должен все это проделать. Иначе нельзя.
Краем глаза я снова замечаю труп спэка, сразу отвожу взгляд и берусь за нож.
– Пошли, Манчи.
Я как можно аккуратней вешаю на плечо сумку Виолы.
Не предай меня, не оставь меня…
Пора в путь.
– Мы ее найдем, – говорю я вслух.
Лагерь остается за спиной, и я устремляюсь к дороге. Проще всего идти прямо по ней, и идти как можно быстрее. Заслышав приближение армии, я спрячусь в кустах и попробую что-нибудь предпринять.
Возможно, даже выйду ей навстречу.
Продираясь сквозь заросли, я вдруг слышу лай:
– Тодд?
Оборачиваюсь через плечо, стараясь не глядеть на лагерь:
– Пошли, Манчи!
– Тодд!
– Я сказал, пошли. Не отвлекайся.
– Сюда, Тодд! – лает Манчи, виляя обрубком хвоста.
Тут уж я окончательно разворачиваюсь:
– Что ты сказал?
Он показывает в другую сторону:
– Сюда! Сюда!
А потом лапой стаскивает с головы повязку и щурится на меня больным глазом.
– Что значит «сюда»?! – вопрошаю я.
Манчи кивает и продолжает звать меня не только в лесную чащу, но и в обратную от армии сторону.
– Виола! – лает он, бегая по кругу и глядя в лес.
– Ты взял след? – спрашиваю я, чувствуя, как грудь распирает от радости.
Манчи согласно тявкает.
– Ты ее учуял?!
– Сюда, Тодд!
– Нам точно не надо на дорогу? Обратно, к мэру? – спрашиваю я на всякий случай.
– Тодд! – лает Манчи, чувствуя смену моего настроения и тоже ликуя.
– Ты уверен? Надеюсь, ты уверен, Манчи. Очень надеюсь.
– Сюда! – последний раз повторяет мой пес, срывается с места и мчится дальше вдоль реки, прочь от армии.
В сторону Хейвена.
Не знаю почему – да и какая, к чертям, разница? – я бросаюсь за ним и бегу, насколько позволяют раны, без конца повторяя про себя: «Хороший пес. Хороший пес, черт возьми».
27Вперед, вперед!
– Сюда, Тодд! – снова лает Манчи, огибая очередную скалу.
С тех пор как мы покинули лагерь спэка, местность вокруг становится все более и более неровной. Лес то и дело взбирается на холмы, а мы поднимаемся и спускаемся следом, так что наше бегство больше похоже на туристический поход. На вершине очередного холма я осматриваюсь и вижу перед собой все новые и новые возвышенности, поросшие деревьями; некоторые так круты, что легче будет обойти их кругом. Дорога и река змеями вьются между холмов справа, и иногда я совсем теряю их из виду.
Хотя пластырь здорово заживляет раны, каждый шаг причиняет жуткую боль. И время от времени меня рвет, хотя давно уже нечем.
Но мы все равно идем дальше.
Быстрей, думаю я про себя. Шевелись, Тодд Хьюитт.
Аарон опережает меня почти на полдня – если вообще не на полтора, – и я понятия не имею, куда он идет и что планирует делать, когда доберется до нужного места. Так что надо поторапливаться.
– Ты уверен? – то и дело спрашиваю я Манчи.
– Сюда! – настойчиво повторяет он в ответ.
В голове не укладывается, но мы по сути идем той же дорогой, которой шли бы с Виолой и так: лесом вдоль реки и дороги, на восток, в сторону Хейвена. Не знаю, зачем туда понадобилось Аарону и зачем он уходит от армии, но Манчи напал на его след, и мы идем за ним.
День уже в самом разгаре; мы поднимаемся на холмы, спускаемся и идем дальше. Лиственные деревья постепенно сменяются хвойными, высокими и прямыми как стрела. Они даже пахнут по-другому, острый аромат оседает у меня на языке. Мы с Манчи перепрыгиваем через бесконечные ручейки и протоки, впадающие в реку, и я то и дело останавливаюсь, чтобы набрать воды в бутылку.
Я стараюсь не думать – вообще! Все мои мысли о том, чтобы идти вперед, к Виоле. Я стараюсь не вспоминать, какое у нее было лицо, когда я убил спэка. Я стараюсь не думать о том, что она боялась меня и пятилась, будто я мог ее обидеть. И как, наверное, она испугалась, когда увидела Аарона, а я не смог ее защитить.
И еще я стараюсь не думать о Шуме того спэка, о страхе и о том, как он удивился, поняв, что его убивают просто так, ни за что, и как хрустнула под ножом его плоть, и как на меня брызнула темная кровь, а из Шума брызнуло непонимание, и он умер… умер… умер…
Обо всем этом я не думаю.
Мы идем дальше.
День сменяется ранним вечером, а лес и холмы вокруг все не хотят заканчиваться. И тут перед нами встает новая проблема.
– Кушать, Тодд?
– Еды больше нет, – отвечаю я Манчи, взбираясь на скользкий склон очередного холма. – Мне и самому есть нечего.
– Кушать?
Не знаю, когда я последний раз ел. Раз уж на то пошло, спал я тоже неизвестно когда – потеря сознания за сон не считается.
И я уже не помню, сколько дней осталось до моего дня рождения, дня, когда я стану мужчиной. У меня такое чувство, что этот день теперь далек, как никогда.
– Белка! – вдруг лает Манчи и бросается за ближайшее дерево, в заросли папоротников.
Сам я белки даже не видел, но теперь слышу Ну-ка, ну-ка, пес, потом снова «Белка!» и Ну-ка, ну-ка, ну-ка… которое внезапно прекращается.
Манчи выпрыгивает из зарослей с восковой белкой в зубах – только мех у нее темней, а сама она куда больше, чем те, что водились на нашем болоте. Он роняет ее к моим ногам – костлявый окровавленный трупик, – и я сразу теряю аппетит.
– Кушать! – лает Манчи.
– Молодец, дружок. – Я стараюсь не смотреть на труп. – Ешь сам.
Я потею сильней обычного и жадно глотаю воду, пока Манчи ест. Вокруг нас клубятся почти невидимые рои мелких комаров, и мне приходится то и дело от них отмахиваться. Я опять кашляю, уже не обращая внимания на боль в спине и голове, а когда Манчи доедает, я встаю, чуть пошатываясь, но все равно иду дальше.
Не останавливайся, Тодд Хьюитт. Не останавливайся.
Спать я не решаюсь. Аарон наверняка не спит, значит, и я не должен. Дальше и дальше. Над головой проходят тучи, которых я уже не замечаю, встают луны, выглядывают первые звезды. Я подхожу к подножию невысокого холма и распугиваю стадо каких-то зверей – вроде оленей, только рога у них совсем не такие, как у оленей в окрестностях Прентисстауна. Под лай Манчи они мгновенно разбегаются, как будто их и не было.
Уже за полночь, но мы идем (сколько же дней осталось? двадцать четыре? двадцать три?). За все это время мы ни разу не слышали Шума и не видели других поселений; я, по крайней мере, не видел, даже когда подходил довольно близко к дороге и реке. Но когда мы поднимаемся на вершину очередного поросшего лесом холма и луны оказываются прямо над нашими головами, я наконец различаю Шум – четкий и ясный.