Все постройки – штук восемь или десять – сгорели дотла, Шума нигде нет.
На секунду мне приходит в голову, что здесь уже побывала армия, но потом я замечаю, что обугленные бревна не тлеют, а между некоторыми уже проросли сорняки. Легкий ветерок запросто продувает деревню, как будто здесь живут одни покойники. Я оглядываюсь по сторонам и замечаю на берегу несколько ветхих доков и утлую лодчонку, одиноко бьющуюся об опору моста. Еще несколько полузатонувших лодок виднеются вверх по течению, где раньше, по всей видимости, была мельница – сейчас это груда обугленных досок.
Здесь холодно и давно никто не живет – еще одно поселение Нового света, которому не суждено освоить натурное хозяйство.
Я разворачиваюсь. Ровно посреди деревни стоит Аарон. Его лицо опять разодрано в клочья, как после встречи с кроками, язык свешивается набок через дыру в щеке.
И он по-прежнему улыбается:
– Иди к нам, малыш Тодд. Ворота церкви всегда открыты.
– Я тебя убью! – Ветер тут же крадет мои слова, но я знаю, что Аарон меня услышал, ведь я четко слышу каждое его слово.
– О нет. – Он делает шаг вперед и стискивает кулаки. – Я уже говорил, ты не убийца, Тодд Хьюитт.
– А ты подойди – и узнаешь. – Голос у меня какой-то странный, металлический.
Аарон улыбается, сверкая оголенными зубами, и на волне сияния вдруг оказывается рядом со мной. Изрезанными руками он приоткрывает рясу, показывая мне голую грудь.
– Что ж, Тодд Хьюитт, вот твой шанс вкусить от Древа знаний, – звучит его голос у меня в голове. – Убей меня!
Я весь дрожу на ветру, но при этом потею, и мне невыносимо жарко. Воздух едва проходит в легкие, а голова начинает болеть так, что никакая еда не поможет. Куда бы я ни кинул взгляд, все предметы, прежде чем встать на свои места, съезжают в сторону.
Я стискиваю зубы.
Наверное, я умираю.
Но он умрет первым.
Я тяну руку за спину, не обращая внимания на резкую боль между лопаток, и выхватываю из ножен нож. Он блестит от свежей крови и сверкает на солнце, хотя стою я в тени.
Аарон улыбается широченной улыбкой – люди не могут так улыбаться – и подставляет мне грудь.
Я замахиваюсь.
– Тодд? – лает Манчи. – Нож, Тодд?
– Давай же, – говорит Аарон, и клянусь, от него пахнет сырой могилой. – Познай грех, невинный. Если сможешь.
– Я уже познал. Я убил спэка.
– Это совсем не то же самое, что убить человека, – говорит он, смеясь над моей глупостью. – Спэки – это черти, которыми нас испытывает Господь. Убить одного из них – все равно что убить черепаху. – Аарон таращит глаза. – Впрочем, ты не способен и на эту малость, так?
Я стискиваю рукоять ножа, сдавленно рычу, и мир опрокидывается.
Но я не роняю нож.
На лице Аарона клокочет кровавая слизь. До меня доходит, что он смеется.
– Ах, как же долго она умирала…
И я кричу от боли…
И замахиваюсь ножом…
И целюсь ему в сердце…
И он все еще улыбается…
И я втыкаю нож…
Втыкаю его в грудь Виолы.
– Нет!!! – кричу я.
Слишком поздно.
Она смотрит на клинок, потом на меня, из ее Шума хлещет та же боль и непонимание, что брызгали из спэка, которого я…
Которого я убил.
В глазах Виолы стоят слезы, она открывает рот и произносит:
– Убийца.
Я протягиваю к ней руки, но она исчезает во вспышке света.
А у меня в руке чистый нож.
Я падаю на колени, потом на живот и лежу на земле в сожженной дотла деревне, задыхаясь, кашляя, плача, рыдая… Мир вокруг тает, тает и уже кажется ненастоящим.
Я не смогу его убить.
Я хочу. Я очень этого хочу. Но не смогу.
Потому что я не такой и потому что тогда я потеряю Виолу.
Не могу. Не могу… не могу… не могу…
Я растворяюсь в сиянии и на какое-то время исчезаю совсем.
Меня будит Манчи, старый добрый Манчи: он лижет мое лицо, и в его Шуме и скулеже звучит одно слово, полное безграничной тревоги.
– Аарон, – тихо и испуганно повторяет он. – Аарон.
– Отстань, Манчи!
– Аарон, – снова скулит он, облизывая мое лицо.
– Да нет его тут! – говорю я, пытаясь сесть. – Мне просто…
Мне померещилось, но Манчи-то померещиться не могло.
– Где?! – Я вскакиваю, и все вокруг превращается в розово-оранжевый ураган. Представив, что ждет меня впереди, я содрогаюсь.
Вокруг целая сотня Ааронов. И столько же Виол – напуганных, ждущих помощи. И еще столько же спэков с ножом в груди. Все они говорят, и говорят одновременно: их голоса сливаются в оглушительный рев.
– Трус, – говорят они хором. – Трус. – Снова и снова.
Но какой же я прентисстаунец, если не могу игнорировать Шум?
– Где он, Манчи? – спрашиваю я, вставая и пытаясь не обращать внимания на беспрестанно движущийся мир.
– Сюда! – лает пес. – Вниз по реке!
Я бегу за ним по сгоревшей деревне.
Манчи ведет меня мимо бывшего здания церкви, на которое я стараюсь не смотреть, и взбегает на маленький утес. Ветер громко воет, пригибая деревья, – нет, вряд ли это на самом деле, мне опять мерещится, – и Манчи приходится лаять громче, чтобы я его услышал.
Сквозь деревья на маленьком утесе я вижу речной берег. Оттуда на меня смотрят тысяча испуганных Виол.
И тысяча спэков лежат с моим ножом в груди.
И тысяча Ааронов смотрят на меня и кричат: «Трус!», улыбаясь самой жуткой на свете улыбкой.
А дальше, в лагере вниз по течению, я вижу Аарона, который на меня не смотрит.
Он стоит на коленях и молится.
Перед ним на земле лежит Виола.
– Аарон! – лает Манчи.
– Аарон, – говорю я.
Трус!
30Мальчик по имени Тодд
– Что нам теперь делать? – спрашивает мальчик, подползая вплотную ко мне.
Я вытаскиваю голову из воды, и холодные струйки сбегают по моей спине. Несколько минут назад я кое-как спустился с утеса, пробиваясь через толпы, хором обзывающие меня трусом, припал к берегу и засунул голову прямо в воду. Теперь меня трясет от холода, зато мир вокруг немного успокоился. Знаю, это ненадолго, лихорадка и заразная спэкская кровь скоро меня прикончат, но сейчас я должен соображать, и соображать хорошо.
– Как нам к ним подобраться? – спрашивает мальчик уже с другой стороны. – Он ведь услышит наш Шум.
От дрожи я опять начинаю кашлять, – да что там, я кашляю от чего угодно – и выплевываю целую горсть зеленой слизи, потом все-таки задерживаю дыхание и снова окунаю голову в воду.
Холодная вода похожа на тиски, но я не сдаюсь и головы не поднимаю. Мимо с ревом течет река, а у моих ног обеспокоенно прыгает Манчи. Под напором воды отклеивается и уплывает чудо-пластырь. А ведь и Манчи несколько дней назад избавился от своего пластыря в этой реке. Я забываюсь и начинаю смеяться прямо под водой.
Поднимаю голову, задыхаясь и кашляя еще сильней.
Открываю глаза. Мир светится, а на небе мерцают звезды, хотя солнце еще высоко, зато мир, по крайней мере, больше не двигается, и все лишние Аароны, Виолы и спэки исчезли.
– Как думаешь, мы справимся в одиночку? – спрашивает мальчик.
– У нас нет выбора, – говорю я себе.
И перевожу взгляд на мальчика.
На спине у него рюкзак, коричневая рубашка, как у меня, но на лице никаких шрамов и царапин. В одной руке книжка, в другой – нож. Я все еще трясусь от холода – на большее не хватает сил. Я стою, дрожу, кашляю и смотрю на мальчика.
– Пошли, Манчи!
Я иду через выжженную деревню обратно к утесу.
Даже просто идти невыносимо трудно – такое чувство, что земля вот-вот выскочит из-под ног. Мое тело тяжелей горы и легче перышка, но я все-таки иду, иду, несмотря ни на что, и не выпускаю из виду утес. Наконец подхожу, делаю первый шаг, потом еще несколько, хватаюсь за ветки, чтобы удержаться, и вот я на вершине. Прислоняюсь к дереву и смотрю вниз.
– Это и впрямь он? – спрашивает мальчик.
Я смотрю вдаль, щурясь от яркого света.
Да, лагерь по-прежнему там, на берегу реки. Из сумки на плече я достаю бинокль и подношу к глазам, но меня так трясет, что ничего не разглядеть. Лагерь далеко, ветер скрадывает Шум Аарона, а вот Виолину тишину я чувствую очень хорошо.
Ошибки быть не может.
– Аарон, – говорит Манчи. – Виола.
Значит, это не бред. Сквозь собственную дрожь я все еще могу разглядеть, что Аарон стоит на коленях, а Виола лежит на земле перед ним.
Что же там происходит? Что он задумал?!
Я столько шел, падал, кашлял, умирал, и вот передо мной они, слава богу, это они!
Я еще не опоздал. По тому, как спирает грудь и горло, я понимаю: все это время я думал, что опоздал.
Но нет.
Я снова сгибаюсь и (заткнись!) плачу, плачу, я плачу, но мне надо успокоиться, потому что я должен все продумать, я должен продумать, только я могу ей помочь, я должен найти способ, я должен ее спасти…
– Ну что будем делать? – снова спрашивает мальчик, стоя чуть в стороне, по-прежнему с книжкой и ножом в руках.
Я закрываю ладонями глаза и с силой тру, пытаясь мыслить здраво, пытаясь сосредоточиться и не слушать…
– Вдруг это жертвоприношение? – спрашивает мальчик.
Я поднимаю голову:
– Какое еще жертвоприношение?
– Ну которое ты видел в его Шуме. Жертвоприношение для…
– С какой стати Аарон приносит жертву здесь? Он проделал такой огромный путь, чтобы остановиться посреди какого-то дурацкого леса?
Лицо мальчика не меняется.
– А вдруг ему пришлось… Потому что она умирает.
Я делаю шаг вперед и чуть не теряю равновесие.
– Умирает от чего?! – В голове все свербит и кружится.
– От страха, – отвечает мальчик, пятясь. – От разочарования.
Я отворачиваюсь:
– Больше я тебя не слушаю!