– Тодд? – говорит Виола, продолжая грести из последних сил.
Река вертит и крутит нашу лодку, как хочет.
Я сажусь, чувствуя вкус собственной крови, и мир вокруг так кружится, что я снова чуть не теряю равновесие.
– Убью тебя, – тихо-тихо выдавливаю я, так что никто и не слышит.
– Последний шанс, Тодд! – говорит Аарон, заметно утрачивая спокойствие.
– Тодд? – все скулит и скулит Манчи. – Тодд? Тодд?
Но нет…
– Убью. – Мне опять удается лишь шепот.
Нет…
У меня нет выбора…
Течение подхватывает нашу лодку…
И я смотрю на Виолу, все еще борющуюся с рекой, слезы капают с ее подбородка…
Она смотрит на меня…
И выбора нет…
– Нет, – задыхаясь, произносит она, – о нет, Тодд…
Я кладу ладонь на ее руку, чтобы она перестала грести.
Шум Аарона взрывается алым и черным.
Течение уносит нас прочь.
– Прости! – кричу я сквозь рев воды. Слова похожи на зазубренные шипы, которые разрывают мою грудь, и внутри все так болит, что я едва дышу. – Прости, Манчи!!!
– Тодд? – лает он, провожая нашу лодку растерянным, испуганным взглядом. – Тодд?!
– Манчи!!!
Аарон подносит к моему псу свободную руку.
– МАНЧИ!!!
– Тодд?
Аарон делает резкое движение руками – ХРУСТЬ! – и лай обрывается. Этот звук навсегда разбивает мне сердце.
Боль невыносима, невыносима, невыносима, я хватаю руками голову и падаю на спину и раскрываю рот в бесконечном вопле, и внутри меня бездонная чернота.
Я снова лечу в черноту.
И я знаю только одно: что река уносит нас прочь… прочь… прочь…
Часть шестая
32Вниз по реке
Плеск воды.
И птичье пение.
Где безопасно? – поют они. Где безопасно?
А за чириканьем звучит музыка.
Клянусь, это музыка.
Многослойная, мелодичная, странно знакомая…
На фоне черноты возникает свет… Простыни света, белого и желтого.
И мне тепло.
Вокруг что-то мягкое.
А рядом тишина, как никогда громкая.
Я открываю глаза.
Я лежу в кровати под одеялом в небольшой квадратной комнатке с белыми стенами. В открытые окна льется солнечный свет. Снаружи доносятся плеск реки и пение лесных птиц (и музыка… так ведь? это же музыка?). Несколько секунд я не могу сообразить, где я, кто я, что случилось и почему так болит моя…
И тут я вижу Виолу. Она свернулась калачиком в кресле напротив моей кровати и спит, дыша открытым ртом.
Я все еще не могу пошевелить губами и произнести ее имя, но мой Шум, видимо, делает это за меня, причем довольно громко: веки Виолы начинают дрожать, она ловит мой взгляд, вскакивает с кресла и стискивает меня в объятиях, так что мой нос впечатывается в ее ключицу.
– Ох, господи, Тодд! – восклицает Виола. Она так меня сжимает, что даже больно.
Я кладу руку ей на спину и вдыхаю аромат.
Цветы.
– Я уж думала, ты никогда не очнешься! Я боялась, что ты умер!
– А разве я не умер? – хриплю я, пытаясь вспомнить…
– Ты был очень болен, – говорит Виола, откидываясь на спинку кресла, но колени с моей кровати не убирает. – Очень-очень. Доктор Сноу не знал, выживешь ты или нет, а уж если доктор в таком признается…
– Что за доктор? – спрашиваю я, осматриваясь. – Где мы? В Хейвене? Что это за музыка?
– Мы в городке под названием Карбонел-даунс, – говорит Виола. – Мы приплыли по реке и…
Она умолкает и видит, что я смотрю в изножье кровати.
Туда, где нету Манчи.
Я все вспоминаю.
В горле застревает огромный ком. В своем Шуме я слышу лай Манчи. «Тодд?» – говорит он, не понимая, с какой стати я его бросаю. Тодд? – именно так, с вопросительным знаком, удивляясь, что я ухожу без него.
– Он умер, – говорю я как бы сам себе.
Виола вроде хочет что-то сказать, но ее глаза наполняются слезами, и она только кивает – вот и правильно, вот и хорошо, не надо ничего говорить.
Он умер.
Мой пес умер.
И я понятия не имею, что тут можно сказать.
– Неужели я слышу Шум? – спрашивает чей-то голос, впереди которого тоже летит Шум, и у изножья моей кровати открывается дверь.
Входит мужчина – очень большой мужчина, высокий и широкий, в толстых очках, из-за которых кажется, что глаза у него все время навыкате. Еще у него встрепанные волосы и растерянная улыбка, а Шум так полон радости и облегчения, что мне хочется выползти в окно, ей-богу.
– Доктор Сноу, – говорит Виола, слезая с моей кровати и освобождая место для врача.
– Очень рад наконец с тобой познакомиться, Тодд, – приветствует меня доктор Сноу, широко улыбаясь и садясь на краешек кровати.
Он достает из кармана халата какой-то хитрый прибор: два наконечника засовывает себе в уши, а один без спросу прикладывает к моей груди.
– Вдохни-ка поглубже, – просит он.
Я ничего не делаю, только молча смотрю на доктора Сноу.
– Я проверю, очистились ли твои легкие, – поясняет он, и тут до меня кое-что доходит: акцент у него практически такой же, как у Виолы. В Новом свете я такого еще не слыхал. – Ну не совсем такой же, – говорит врач в ответ на мое удивление, – хотя действительно похож.
– Это доктор Сноу тебя вылечил, – добавляет Виола.
Я ничего не говорю и делаю глубокий вдох.
– Замечательно. – Врач прикладывает кончик устройства к другой части моей груди. – Еще раз.
Я выдыхаю и вдыхаю снова. Наконец-то я могу набрать полные легкие воздуха.
– Ты был очень серьезно болен, – говорит врач. – Я не знал, сможешь ли ты выкарабкаться. До вчерашнего дня у тебя даже Шума не было. – Он смотрит мне в глаза. – А такого я уже очень давно не видел.
– Пожалуй, – говорю я.
– Да и спэки много лет ни на кого не нападали. – На это я ничего не отвечаю, только молча дышу. – Молодец, Тодд! Теперь сними рубашку, пожалуйста.
Я перевожу взгляд с него на Виолу.
– Я подожду снаружи, – спохватывается она и выходит из комнаты.
Я тянусь за спину, снимаю рубашку и замечаю, что боли между лопатками больше нет.
– На рану пришлось наложить несколько швов, – говорит доктор Сноу, подходит ко мне сзади и прикладывает устройство к спине.
Я дергаюсь:
– Ой, холодно!
– Она от тебя ни на шаг не отходила, – продолжает врач, прослушивая мои легкие в разных местах. – Даже спала тут.
– И долго я здесь пробыл?
– Сегодня пятое утро.
– Пять дней?! – вскрикиваю я, и он едва успевает кивнуть, как я уже сбрасываю с себя одеяло и выбираюсь из кровати. – Нам надо идти. – Я немного пошатываюсь, но продолжаю стоять.
Голова Виолы высовывается из-за двери.
– Я пыталась им объяснить!
– Здесь вам ничто не угрожает, – говорит доктор Сноу.
– Ага, где-то я уже это слышал.
Я с надеждой смотрю на Виолу, но та только хихикает. До меня доходит, что я стою перед ней в одних дырявых трусах, которые прикрывают далеко не все, что положено.
– Эй! – вскрикиваю я, закрывая руками важные места.
– Скажу иначе: здесь опасности не больше, чем в любом другом месте. – Доктор Сноу протягивает мне штаны из груды выстиранной одежды на стуле. – Во время войны наш город оказался на главном фронте. Мы знаем толк в обороне.
– Вы воевали со спэками. – Я отворачиваюсь от Виолы и натягиваю штаны. – А тут люди. Тысяча людей.
– Это только слухи, – возражает доктор Сноу. – По факту у них не может быть такой армии.
– Ничего не знаю о фактах, – говорю я, – но у них есть ружья.
– У нас тоже.
– И лошади.
– У нас тоже.
– А есть кому встать на их сторону? – с вызовом спрашиваю я.
На это врачу нечего ответить – вот и славно. Верней, скверно. Я застегиваю штаны.
– Нам пора, – говорю я.
– Ты должен отдыхать, – возражает доктор Сноу.
– Мы не можем сидеть тут и поджидать армию.
Я машинально поворачиваюсь за поддержкой к Виоле и Манчи.
На миг мой Шум наполняет комнату громким собачьим присутствием: Манчи скачет на месте, тявкает, просится «ка-ка» и тявкает снова.
И умирает.
И мне снова нечего сказать.
(Он умер, умер.)
Внутри у меня пусто. Сплошная пустота.
– Никто ни к чему тебя не принуждает, Тодд, – ласково произносит доктор Сноу. – Но старейшины деревни хотели бы с тобой поговорить, пока ты не ушел.
Я стискиваю зубы.
– О чем?
– Нам пригодятся любые сведения, которые могут помочь.
– Да чем тут поможешь? – вопрошаю я, хватая рубашку. – Армия придет, перебьет всех жителей, которые не встанут на ее сторону, и дело с концом.
– Это наш дом, Тодд, – говорит доктор Сноу, – и мы будем его защищать. Другого выхода у нас нет.
– Тогда на меня не рассчитывайте… – начинаю я.
– Пап? – перебивает меня детский голосок.
В дверях рядом с Виолой стоит маленький мальчик.
Самый настоящий мальчик.
Он смотрит прямо на меня, глаза широко распахнуты, а Шум такой смешной, яркий, просторный… Я разбираю в нем слова тощий, шрамы и спящий мальчик и множество теплых чувств к отцу, выраженных единственным словом папа, которое он твердит на разные лады, и в этом слове все: признание в безграничной любви и расспросы обо мне.
– А, привет, малыш! – говорит доктор Сноу. – Джейкоб, это Тодд. Видишь, очнулся!
Сунув в рот палец, Джейкоб поднимает на меня серьезный взгляд и легонько кивает.
– Коза не доится, – тихо говорит он.
– Правда? – Доктор Сноу встает. – Что ж, пойдем и попробуем ее уговорить, а?
Папа, папа, папа, слышится в Шуме Джейкоба.
– Я схожу посмотрю на козу, – обращается ко мне доктор Сноу, – а потом соберу старейшин.
Я не могу оторвать взгляда от Джейкоба. А он от меня.
Так близко я детей еще не видел, даже в Фарбранче.
Какой же он кроха!
Неужели я тоже был таким крохой?
– Приведу старейшин сюда, – не умолкает доктор Сноу, – тогда и посмотрим, сможешь ты нам помочь или нет. – Он нагибается все ниже, пока не ловит мой взгляд. – И сможем ли мы помочь вам.