Шум у него искренний и доверительный. Мне кажется, доктор Сноу говорит правду. И еще мне кажется, что он ошибается.
– Может быть, – улыбается врач. – А может, и нет. Ты еще даже не видел нашу деревню. Пойдем, Джейк. – Он берет сына за руку. – На кухне есть еда. Ты наверняка умираешь с голоду. Я вернусь через час.
Я подхожу к двери и провожаю его взглядом. Джейкоб с пальцем во рту оглядывается на меня до тех пор, пока они с отцом не выходят из дома.
– Сколько ему лет? – спрашиваю я Виолу, все еще глядя в коридор. – Даже не знаю, как определить такой возраст.
– Четыре годика. Он мне уже раз триста это сказал. Маловат еще для дойки коз, а?
– В Новом свете совсем нет.
Я оборачиваюсь. Виола стоит, уперев руки в боки, и очень серьезно на меня смотрит.
– Пойдем есть, – улыбается она. – Надо поговорить.
33Карбонел-Даунс
Виола проводит меня на кухню, такую же чистую и светлую, как спальня. С улицы по-прежнему доносятся рев реки, птичье пение и музыка.
– Что это за музыка? – спрашиваю я, подходя к окну. Иногда мелодия кажется смутно знакомой, но стоит прислушаться, как голоса наслаиваются друг на друга, и разобрать уже ничего нельзя.
– Из динамиков в центре поселения, – отвечает Виола, доставая из холодильника тарелку с холодным мясом.
Я сажусь за стол:
– Праздник у них, что ли?
– Нет, – произносит Виола так, словно самое интересное впереди. – Не праздник.
Она достает хлеб, какие-то диковинные оранжевые фрукты и сладкий напиток красного цвета со вкусом ягод.
Я набрасываюсь на еду.
– Говори уже! – прошу я.
– Доктор Сноу очень славный, – сообщает Виола, как будто я должен уяснить это первым делом. – Он хороший, добрый и много работал, чтобы тебя спасти. Это правда, Тодд.
– Понял. Дальше что?
– Музыка играет днем и ночью, – говорит Виола, глядя, как я ем. – Здесь, в доме, ее почти не слышно, но в центре деревни она грохочет так, что собственных мыслей не разберешь.
Я прекращаю жевать:
– Как в пабе.
– В каком еще пабе?
– Ну в нашем пабе, в Прент… – Я вовремя спохватываюсь. – Откуда мы родом?
– Из Фарбранча.
Я вздыхаю:
– Хорошо, постараюсь не думать об этом. – Откусываю оранжевый фрукт. – Чтобы заглушить Шум, в пабе моего города постоянно крутили музыку.
Виола кивает.
– Я спросила доктора Сноу, зачем они это делают, и он ответил так: «Чтобы мысли мужчин оставались при них».
Я пожимаю плечами:
– Грохот жуткий, но ведь помогает, согласись. Чем не способ борьбы с Шумом?
– Мысли мужчин, Тодд, – говорит Виола. – Мужчин. И старейшины, которые придут за твоим советом, тоже все мужчины.
Меня посещает жуткая мысль.
– Неужели и здесь все женщины умерли?
– Да нет, женщины тут есть, – отвечает Виола, вертя в руках столовый нож. – Они готовят, убирают, рожают детей, и все живут в одном большом общежитии за городом, чтобы не мешать мужчинам.
Я кладу вилку с мясом обратно в тарелку:
– Слушай, я что-то в этом роде видел выше по реке, когда искал тебя. Мужчины спали в одном здании, а женщины – в другом.
– Тодд, – говорит Виола, глядя мне в глаза, – они не желают меня слушать. Ни слова всерьез не воспринимают. На армию им плевать. Как сговорились: называют меня девонькой и чуть по головке не гладят, черт возьми! – Она скрещивает руки на груди. – А с тобой они согласились поговорить только потому, что заметили на дороге караваны беженцев.
– Уилф, – говорю я.
Виола удивленно и внимательно изучает мой Шум.
– Вот как… Нет, его я не видела.
– Погоди минутку. – Я запиваю мясо сладким напитком. У меня такое чувство, будто я триста лет ничего не пил. – Как мы умудрились настолько обогнать армию? Если я здесь пять дней, почему они до сих пор нас не настигли?
– Мы плыли в лодке полтора дня, – говорит Виола, скребя ногтем по столу.
– Полтора дня!.. – задумчиво повторяю я. – Наверное, много миль проплыли.
– Очень много, – кивает Виола. – Я нарочно не останавливала лодку, мы плыли и плыли… Я боялась останавливаться в тех местах. Ты не поверишь, что там было… – Она качает головой.
Я вспоминаю предупреждения Джейн.
– Голые люди? Стеклянные дома? – спрашиваю я.
Виола отвечает изумленным взглядом:
– Нет. – Она кривит губы. – Просто жуткая нищета. Ужасная. Иногда мне казалось, что эти люди сожрали бы нас, если б могли. Словом, я плыла и плыла, тебе становилось все хуже и хуже, а на второе утро я увидела на берегу реки доктора Сноу и Джейкоба: они вышли порыбачить. Из их Шума я поняла, что он врач. Знаешь, как бы странно местные жители ни относились к женщинам, здесь хотя бы чисто.
Я оглядываю идеально чистую кухню.
– Нам нельзя оставаться, – решительно заявляю я.
– Верно. – Виола кладет подбородок на руки и с чувством говорит: – Я так боялась за тебя! И еще я боялась, что вот-вот нагрянет армия, а меня никто не хочет слушать! – Она бьет кулаком по столу. – И мне было так плохо из-за… – Ее лицо искажает гримаса боли, и она отворачивается.
– Из-за Манчи, – договариваю я, впервые произнося его имя с тех пор…
– Прости меня, Тодд! – В глазах Виолы стоят слезы.
– Ты не виновата.
Я быстро встаю, отодвигая стул.
– Он бы убил тебя, – продолжает она. – А потом убил бы и Манчи – просто так.
– Давай не будем об этом, очень прошу, – говорю я, выходя из кухни и направляясь обратно в спальню.
Виола идет за мной.
– Ладно, я поговорю со старейшинами. – Я поднимаю с пола Виолину сумку и набиваю ее выстиранной одеждой. – А потом пойдем дальше. Не знаешь, далеко мы от Хейвена?
Виола улыбается:
– Идти всего два дня!
Я удивленно выпрямляюсь:
– Мы что, столько проплыли?
– Вот именно!
Я присвистываю. Два дня! Осталось каких-то два дня, и мы увидим Хейвен, что бы нас там ни ждало.
– Тодд…
– Да? – Я вешаю на плечо ее сумку.
– Спасибо.
– За что?
– За то, что не сдался и пришел за мной.
Все вокруг замирает.
– Ерунда, – отвечаю я, краснея и отворачиваясь. Больше Виола ничего не говорит. – Ты как сама? – спрашиваю, по-прежнему не глядя на нее. – Очень испугалась?
– Да я-то… – начинает Виола, но тут хлопает входная дверь, и по коридору плывет мелодичное папа, папа, папа.
Джейкоб не решается войти и виснет на дверном косяке. – Папа велел тебя привести, – говорит он.
– Да ты что? – Я поднимаю брови. – Выходит, это я должен к ним прийти?
Джейкоб кивает с очень серьезным видом.
– Ну что ж, давай их навестим. – Я перевешиваю сумку и смотрю на Виолу. – А потом в путь.
– Точно, – кивает Виола, и ее тон меня очень радует.
Мы уже выходим в коридор, когда нас останавливает Джейкоб.
– Только ты, – говорит он, глядя на меня.
– Не понял?
Виола опять сердито скрещивает руки.
– Он имеет в виду, что со старейшинами ты будешь разговаривать один.
Мальчик кивает – опять до ужаса серьезно. Я перевожу взгляд с него на Виолу и обратно.
– Вот что, – говорю я, садясь на корточки. – Ступай к своему папе и скажи, что мы с Виолой сейчас подойдем. Лады?
Джейкоб открывает рот:
– Но он сказал…
– Неважно, что он сказал, – тихо и ласково говорю я. – Беги.
Малыш охает и выбегает за дверь.
– Пожалуй, хватит остальным решать за меня, что делать, – говорю я с неожиданной усталостью в голосе. Отчего-то мне хочется лечь в постель и проспать еще дней пять.
– Сможешь дойти до Хейвена? – спрашивает Виола.
– Попробуй останови, – говорю я, и она снова улыбается.
Я иду к входной двери.
И уже в третий раз думаю про путающегося под ногами Манчи.
Его отсутствие так значимо, что похоже на присутствие… Из моих легких резко выходит весь воздух, я немного выжидаю и осторожно делаю глубокий вдох.
– Вот черт!
Его последнее Тодд? зияет в моем Шуме открытой раной.
Это еще одна особенность Шума: любое событие остается в нем навсегда.
Впереди оседают клубы пыли, поднятые Джейкобом на тропинке, ведущей через небольшой сад к центру деревни. Я оглядываюсь по сторонам. Дом доктора Сноу совсем небольшой, зато с верандой, выходящей на реку. Внизу виднеются небольшой док и низкий мостик, соединяющий главную улицу Карбонел-даунс с дорогой на другом берегу – той самой, по которой мы так долго спускались и которая через два дня должна привести нас к Хейвену.
– Боже, – говорю я, – да тут прямо рай по сравнению с остальным Новым светом.
– В раю должны быть не только красивые домики, – улыбается Виола.
Я присматриваюсь внимательней. Вокруг тропинки, ведущей к деревне, доктор Сноу разбил ухоженный сад. За деревьями виднеются какие-то постройки и играет музыка.
Та самая странная музыка. То и дело меняющаяся, чтобы к ней нельзя было привыкнуть. Мелодию я не узнаю – да и не должен узнавать, – но здесь она звучит громче, и клянусь, я уловил в ней что-то знакомое, когда только очнулся…
– В центре деревни почти невозможно находиться, – продолжает Виола. – Большинство женщин вообще не выходят из общежития. – Она хмурится. – Наверное, в этом и смысл.
– Жена Уилфа рассказывала мне про одну деревню, где… – Я резко замолкаю.
Музыка меняется.
Нет, ничего подобного. Она все та же.
Музыка, которая доносится сюда из деревни, не меняется – все та же беспорядочная, извивающаяся и скачущая в разные стороны мелодия, похожая на обезьянку.
Но я слышу кое-что еще.
Другую музыку.
И она становится все громче.
– Ты слышишь? – спрашиваю я Виолу.
И оборачиваюсь.
И еще раз. Виола тоже вертится кругом.
Мы пытаемся понять, что это за звуки и откуда они доносятся.
– Может, на другом берегу тоже установили динамик, – говорит Виола. – На случай, если какая-нибудь нахалка вздумает бежать.
Но я не слушаю ее.