Попробуй!
– ХВАТИТ! – раздается властный крик доктора Стоуна.
И в воцарившейся тишине мы слышим топот копыт.
Тук-дук, тук-дук, тук-дук.
Всадники. Пять. Может, десять. А то и все пятнадцать.
Несутся по дороге, как будто за ними гонится сам дьявол.
– Разведчики? – спрашиваю я Бена, прекрасно понимая, что никакие это не разведчики.
Он качает головой:
– Передовая группа.
– Они наверняка вооружены, – говорю я доктору Сноу и всем остальным, лихорадочно соображая. – Ружей у них столько же, сколько у вас.
Доктор Сноу тоже соображает. Я чувствую, как жужжит его Шум, как он подсчитывает оставшееся время и неприятности, которые можем принести мы с Беном и Виолой.
А потом он принимает решение:
– Отпустите их.
– Что? – переспрашивает бородач. Его Шум так и чешется от желания кого-нибудь пристрелить. – Он предатель и убийца!
– А нам еще предстоит оборонять деревню, – твердо отвечает доктор Сноу. – Я должен защищать своего сына. Как и ты своего, Фергал.
Бородач хмурится, но ничего не говорит.
Тук-дук тук-дук тук-дук. Топот копыт летит с дороги.
Доктор Сноу поворачивается к нам:
– Бегите. Надеюсь только, что этим я не накликаю еще больше бед.
– Нет, можете мне поверить, – отвечаю я.
Доктор Сноу цедит сковзь зубы:
– Мне бы очень хотелось. – И поворачивается к своим людям: – Занимаем позиции, живо!
Мужчины разделяются и бегут обратно в Карбонел-даунс. Бородач и пятнистый все еще буравят нас злобными взглядами, пытаясь найти хоть один повод, чтобы воспользоваться винтовками, но мы его не даем. Мы молча смотрим им вслед.
Я немного дрожу.
– Вот черт! – восклицает Виола, сгибаясь пополам.
– Бежим отсюда, – говорю я. – Армии куда интересней мы, чем они.
У меня на плече Виолина сумка, в которой по-прежнему лежат бутылки для воды, чистая одежда и дневник моей мамы в пластиковом пакете.
Вот и все наше имущество. Больше у нас ничего нет.
А значит, мы готовы отправиться в путь.
– Это произойдет снова, куда бы мы ни пришли, – вздыхает Бен. – Мне нельзя идти с вами.
– Можно, – говорю я. – Разделимся позже, а сейчас побежим вместе. Мы не бросим тебя на растерзание армии. – Я смотрю на Виолу: – Так ведь?
Она решительно выпрямляется:
– Так.
– Значит, решено.
Бен морщит лоб:
– Хорошо, но я уйду, как только вам станет со мной опасно.
– Слишком много болтаем, – говорю я, – и слишком мало бежим.
36Ответы на вопросы
По понятным причинам мы держимся подальше от реки и продираемся сквозь чащу леса, двигаясь, как и раньше, в сторону Хейвена. Под треск веток и шелест листьев мы как можно быстрее удираем прочь от Карбонел-даунс.
Не проходит и десяти минут, как до нас долетают первые выстрелы.
Мы не оглядываемся. Мы не оглядываемся.
Мы бежим и бежим, и постепенно звуки стихают.
Мы бежим дальше.
Бен бежит медленнее нас с Виолой, и иногда нам приходится его ждать.
Мы пробегаем через одно пустое поселение, потом еще через два поменьше – очевидно, здешние жители, не в пример людям из Карбонел-даунс, поверили слухам об армии проклятого города. Время от времени между деревьями мы видим дорогу, но караванов на ней нет. Наверное, они уже подбираются к Хейвену.
Бежим дальше.
Наступает ночь, а мы все бежим.
– Ты как? – спрашиваю я Бена, когда мы останавливаемся у реки наполнить бутылки.
– На меня не смотрите, – задыхаясь, отвечает он. – Бегите дальше.
Виола бросает на меня встревоженный взгляд.
– Жаль, еды нет, – говорю я, но Бен только мотает головой.
– Бегите дальше, – повторяет он.
И мы бежим.
Настает полночь, мы не останавливаемся.
(Черт знает, сколько дней осталось… Да и какая теперь разница?)
В конце концов у Бена иссякают силы.
– Стойте. – Он опирается на колени и как-то слишком тяжело дышит.
В свете лун я оглядываюсь по сторонам. Виола тоже оглядывается и показывает пальцем направление:
– Туда!
– Надо туда забраться, Бен. – Я указываю на небольшой холм, который увидела Виола. – Оттуда можно что-нибудь разглядеть.
Бен не отвечает, только отдувается, кивает и идет за нами. Весь холм сплошь покрыт деревьями, между ними вьется хорошо протоптанная тропинка, а на вершине видна широкая поляна.
Когда мы туда забираемся, до меня доходит, что все это значит.
– Кладбище, – говорю я.
– Чего? – Виола удивленно глазеет на квадратные могильные плиты.
Их здесь добрая сотня, а то и две, все стоят ровненько и окружены аккуратными газонами. Жизнь переселенцев трудна и коротка, и многие обитатели Нового света проиграли битву со смертью.
– Место, где закапывают мертвых, – поясняю я.
Виола таращит на меня глаза:
– Место, где что?!
– Хочешь сказать, в космосе люди не умирают?
– Умирают, – отвечает Виола. – Но мы их сжигаем, а не в ямы закапываем. – Она скрещивает руки на груди, кривя губы и морща лоб. – Это же антисанитарно!
Бен по-прежнему молчит, он привалился к могильной плите и пытается отдышаться. Я делаю глоток воды и передаю бутылку Бену. Оглядываюсь. Отсюда видно небольшой отрезок дороги впереди и реку, ревущую теперь слева от нас. Над головой у нас ясное небо, усыпанное звездами, и две молодые луны.
– Бен? – зову я, глядя в ночь.
– Да? – Он жадно пьет воду.
– Ты как?
– Нормально. – Его дыхание постепенно восстанавливается. – Я привык гнуть спину на ферме, а не бегать по лесам.
Я опять поднимаю взгляд: луна поменьше как будто гонится за луной побольше – два ярких пятна на черном небе, совершенно безразличных к человеческим бедам.
Я заглядываю глубоко в себя, в свой Шум.
И понимаю, что готов.
Это последний шанс.
Я готов.
– Сейчас самое время, – говорю я, поворачиваясь к Бену. – Другого случая может не представиться.
– О чем ты? – не понимает Виола.
– С чего мне начать? – спрашивает Бен.
Я пожимаю плечами:
– С чего угодно. Лишь бы это была правда.
Шум Бена начинает гудеть, собирая по частям прошлое и выделяя из общего потока одну-единственную струйку – ту самую, что раскроет мне правду, запрятанную так глубоко и так давно, что за всю свою жизнь я ни разу не догадался о ее существовании.
Тишина Виолы становится совсем неслышной, как будто она вдруг затаила дыхание.
Бен делает глубокий вдох.
– Шумный микроб создали не спэки, – наконец начинает он. – Это первое. Он уже был здесь, когда мы прилетели. Такой вот естественный микробный фон планеты. Мы вышли из кораблей, и на следующий день все стали слышать мысли друг друга. Легко представить, каково было наше удивление…
Он умолкает, что-то припоминая.
– Разве Шум слышали все? – уточняет Виола.
– Только мужчины, – говорю я.
Бен кивает.
– Никто так и не понял почему, – вздыхает он. – До сих пор не понимают. Наши ученые ведь были агрономами, врачам тоже не удалось установить причину, и первое время везде царил хаос. Ей-богу, настоящий, невообразимый хаос. Всеобщее смятение и Шум, Шум, Шум. – Он скребет подбородок. – Люди стали разъезжаться из Хейвена – второпях прокладывать дороги и разъезжаться. Но вскоре мы поняли, что поделать ничего нельзя, и стали просто жить, по мере возможностей борясь с Шумом. Разные сообщества пошли разными путями. Примерно в то же время мы обнаружили, что разговаривает и весь наш скот, и домашние животные, и местные твари…
Бен поднимает голову к небу, потом оглядывает кладбище, смотрит на реку и на дорогу.
– Все живое на этой планете разговаривает друг с другом, – говорит он. – Все. Таков Новый свет. Бесконечный поток информации, который ничем нельзя остановить. Спэки знали это, они приноровились к такой жизни, а мы нет. Даже близко. Такое количество информации может свести человека с ума. Она превращается в сплошной Шум, не затихающий ни на секунду.
Бен умолкает, но наш с ним Шум конечно же никуда не девается, а тишина Виолы только делает его еще громче.
– Шли годы, – продолжает он, – жизнь в Новом свете легче не становилась. Урожаи гибли, люди едва сводили концы с концами, умирали от страшных болезней – словом, никакой это был не Эдем. По миру стали расходиться проповеди – злые, нехорошие проповеди, которые во всех бедах винили…
– Коренных жителей, – догадывается Виола.
– Спэков, – говорю я, и меня опять захлестывает стыд.
– Да, во всем обвинили спэков, – кивает Бен. – Со временем проповеди переросли в общественное движение, а движение – в войну. – Он качает головой. – У спэков не было ни единого шанса. Мы были вооружены, они – нет. Так спэкам пришел конец.
– Не всем, – уточняю я.
– Да, не всем. Но после войны они поняли, что к людям лучше не приближаться.
Вершину холма оглаживает легкий ветерок. Когда он утихает, мне начинает казаться, что мы остались одни на всем белом свете. Мы да кладбищенские призраки.
– Однако войной дело не кончилось, – шепчет Виола.
– Нет, – говорит Бен. – Война была даже не половиной беды.
И я это знаю. Знаю, куда он клонит.
Мне вдруг становится дурно. Нет, я не хочу слушать остальное!
И одновременно хочу.
Я заглядываю в глаза Бена, в его Шум.
– Война не кончилась на спэках, – говорю я. – В Прентисстауне не кончилась.
Бен облизывает губы, и я чувствую неуверенность в его Шуме, и голод, и горечь от предстоящей разлуки.
– Война – это чудовище, – говорит он чуть ли не про себя. – Война – это дьявол. Она зарождается и растет, растет, растет… – Бен смотрит прямо на меня. – И нормальные люди тоже превращаются в чудовищ.
– Они не выдержали тишины, – спокойно произносит Виола. – Им было невыносимо думать, что женщины знают о них все, а они о женщинах – ничего.
– Только некоторые, – говорит Бен. – Не все. Не я, не Киллиан… В Прентисстауне были и хорошие люди.