– Но тех, кто так думал, оказалось достаточно.
– Да, – кивает Бен.
Опять повисает тишина, и правда начинает выходить на поверхность.
Наконец-то. И навсегда.
Виола качает головой:
– Вы хотите сказать?.. Вы что, серьезно?..
И вот она, правда.
Вот из-за чего все началось.
Вот что росло в моей голове с тех самых пор, как я покинул болото, вот что я мельком видел в мыслях всех встречных мужчин, особенно в Шуме Мэтью Лайла, но и остальных мужчин тоже, стоило им услышать слово «Прентисстаун».
Вот она. Правда.
И я не хочу ее знать.
Но все равно говорю:
– Перебив спэков, мужчины Прентисстауна убили всех женщин.
Виола охает, хотя и сама уже догадалась, в чем дело.
– Не все мужчины в этом участвовали, – говорит Бен. – Но многие. Они поверили увещеваниям мэра Прентисса и проповедям Аарона, который утверждал, что все тайное скрывает в себе зло. Они убили женщин и мужчин, пытавшихся их защитить.
– Мою ма.
Бен только кивает.
К горлу подступает тошнота.
Мою маму убили люди, которых я видел каждый день.
Ноги подкашиваются, и я приседаю на ближайший надгробный камень.
Надо срочно подумать о чем-нибудь другом, иначе я просто не выдержу.
– Кто такая Джессика? – спрашиваю я, вспомнив Шум Мэтью Лайла.
Теперь-то мне ясно, откуда в нем столько гнева, и вместе с тем неясно ничего.
– Кое-кто начал догадываться, куда дует ветер, – отвечает Бен. – Джессика-Элизабет была нашим мэром. Она одной из первых поняла, что нас ждет.
Джессика-Элизабет. Нью-Элизабет.
– Некоторых девочек и мальчиков удалось спасти: с помощью Джессики они бежали из города через болото, – продолжает Бен. – А когда она хотела бежать сама, прихватив с собой женщин и тех мужчин, что не успели обезуметь, люди мэра нанесли удар.
– И настал конец, – говорю я, чувствуя, как немеет все тело. – Нью-Элизабет превратился в Прентисстаун.
– Твоя мама не хотела верить, – говорит Бен, печально улыбаясь своим воспоминаниям. – В ней было столько тепла и любви, столько надежды и веры в доброту людей… – Улыбка исчезает с его лица. – Потом стало поздно, а ты был еще слишком мал, чтобы бежать в одиночку через болото. Твоя мама отдала тебя нам на попечение, чтобы мы заботились о тебе, чтобы у тебя была нормальная жизнь.
Я поднимаю голову:
– Нормальная жизнь? В Прентисстауне?!
Бен смотрит мне в глаза, его Шум настолько пропитан скорбью, что непонятно, как он под такой тяжестью еще держится на ногах.
– Почему вы не сбежали? – спрашиваю я.
Бен потирает лицо:
– Мы тоже до последнего не верили, на что способны люди мэра. По крайней мере, я не верил. Надо было поднимать ферму, и я думал, что весь этот гвалт – пустые слухи и параноидальные высказывания – скоро утихнет и что твоя мама тоже немного спятила, раз верит в такую чушь. Я думал так до последнего. – Бен хмурится. – Я оказался дураком и слепцом по собственной воле. – Он отводит глаза.
Тут я вспоминаю, как он пытался утешить меня после убийства спэка.
«Мы все совершаем ошибки, Тодд. Все».
– А потом стало поздно, – продолжает Бен. – Дело было сделано, и слухи о Прентисстауне понеслись по миру, как лесной пожар. Распространяли их те, кому удалось бежать. Всех мужчин Прентисстауна объявили преступниками. Бежать стало некуда.
Руки Виолы по-прежнему скрещены на груди.
– Почему же за вами никто не пришел? – возмущенно кричит она. – Почему Новый свет не вмешался?
– А что бы жители Нового Света сделали? – устало спрашивает Бен. – Развязали бы очередную войну, только на сей раз между вооруженными людьми? Бросили бы нас в тюрьму? Нет, они просто издали закон: любой мужчина, который покинет пределы прентисстаунского болота, должен быть немедленно казнен. И поставили нас в известность.
– Они должны были… – Виола всплескивает руками. – Не знаю, ну хоть что-нибудь предпринять!
– Если чужая беда не касается тебя напрямую, – говорит Бен, – проще о ней не думать. Между нами и Новым светом раскинулось болото. Мэр известил остальные поселения, что отныне мы – город-изгой. Обреченный на медленную смерть, разумеется. Мы согласились никогда не покидать Прентисстаун, в противном случае нас догонят и убьют.
– Неужели никто не пытался? – спрашивает Виола. – Никто не пробовал сбежать?
– Пытались, конечно, – многозначительно отвечает Бен. – В наших краях люди нередко пропадали без вести.
– Но если вы с Киллианом были не виноваты… – начинаю я.
– Мы были виноваты, – решительно и горько отвечает Бен. – Еще как.
– То есть?! – Я вскидываю голову. Тошнота все не отступает. – Что значит «виноваты»?
– Вы позволили этому случиться, – отвечает Виола за Бена. – Вы не умерли вместе с остальными, кто пытался защитить женщин.
– Да, мы не стали сражаться и не умерли. – Бен качает головой. – Значит, мы виноваты.
– Почему же вы не сражались? – спрашиваю я.
– Киллиан хотел, – быстро отвечает Бен. – Ты должен это знать: он хотел сражаться, он готов был умереть, лишь бы остановить мэра!.. Но я ему не позволил.
– Почему? – недоумеваю я.
– Понимаю, – шепчет Виола.
Я в растерянности смотрю на нее:
– Что понимаешь?
Она глядит на Бена, не отрываясь:
– Они могли погибнуть за свои идеалы и бросить тебя умирать либо стать пособниками мэра и дать тебе нормальную семью.
Слово «пособники» я слышу первый раз в жизни, но догадаться, что оно значит, нетрудно.
Они сделали это ради меня. Весь этот ужас из-за меня.
Бен и Киллиан. Киллиан и Бен.
Они пошли на преступление, чтобы я выжил.
Не знаю, что мне думать и чувствовать.
Почему же так сложно сделать правильный выбор?
Поступать правильно должно быть легко. А на деле выходит наоборот – как всегда.
– Словом, мы стали ждать, – продолжает Бен. – И жить в городе-тюрьме, полном самого гнусного Шума на свете: раньше ведь Шум был гораздо лучше – до того, как мужчины начали отрицать собственное прошлое, а мэр стал морочить им головы своими грандиозными планами. Мы ждали дня, когда ты повзрослеешь и сможешь убежать, ничего не зная о страшном прошлом Прентисстауна. – Бен трет рукой голову. – Но ждал и мэр.
– Когда я повзрослею?
– Когда последний мальчик Прентисстауна станет мужчиной, – кивает Бен. – Мальчикам, ставшим мужчинами, рассказывали всю правду. Точнее, особую версию правды. И тогда они тоже становились пособниками.
Я вспоминаю его Шум на ферме – о моем дне рождении и взрослении.
О том, что такое пособничество и как оно передается.
Как оно ждет своего часа, чтобы перейти ко мне.
И о мужчинах, которые…
Я выбрасываю это из головы:
– Чушь какая!
– Ты был последним, – говорит Бен. – Если бы мэр смог внушить свои идеи каждому прентисстаунскому мальчику, он бы стал Богом, так? Как Создатель, он имел бы над нами полную власть.
– Если падет один… – говорю я.
– Падут все, – заканчивает за меня Бен. – Вот почему ты так ему нужен. Ты – символ его всевластия. Последний невинный мальчик Прентисстауна. Если падешь и ты, его армия будет готова.
– А если нет? – спрашиваю я, раздумывая, не пал ли я уже.
– Если нет, он тебя убьет, – отвечает Бен.
– Выходит, мэр Прентисс такой же безумец, как Аарон, – говорит Виола.
– Не совсем. Аарон просто сумасшедший, а мэр знает, как использовать безумие для достижения своей цели.
– Это какой же? – спрашивает Виола.
– Власти над миром, конечно, – спокойно отвечает Бен. – Ему нужен весь Новый свет.
Я открываю рот, чтобы спросить еще о чем-нибудь, чего знать не хочу, но тут – кто бы мог подумать? – мы все слышим знакомые звуки.
Тук-дук, тук-дук, тук-дук. Беспощадный и неотвратимый топот копыт – как шутка, над которой никто и никогда не станет смеяться.
– Не может быть… – выдыхает Виола.
Бен уже вскочил на ноги и прислушивается.
– Похоже, всадник всего один, – сообщает он.
Мы дружно смотрим на дорогу, немного поблескивающую в лунном свете.
– Бинокль! – кричит Виола прямо мне в ухо.
Я без слов достаю его из сумки, включаю ночное видение и смотрю на дорогу в направлении звука, звенящего в ночном воздухе.
Тук-дук, тук-дук.
Я смотрю все дальше, дальше…
И наконец вижу.
Вот он.
Ну конечно, это он, кто же еще?
Прентисс-младший, целый и невредимый.
– Черт! – слышу я голос Виолы, прочитавшей мой Шум. Передаю ей бинокль.
– Дейви Прентисс?! – восклицает Бен, тоже прочтя мои мысли.
– Единственный и неповторимый. – Я кладу бутылки с водой обратно в сумку. – Бежим отсюда.
Виола передает бинокль Бену, и тот тоже смотрит на дорогу, потом отводит бинокль и быстро окидывает его взглядом:
– Хитрая штука!
– Нам пора бежать, – говорит Виола. – Как обычно.
Бен поворачивается к нам, все еще держа в руке бинокль. Он переводит взгляд с меня на Виолу и обратно, и я уже вижу, что крутится у него в голове…
– Бен… – начинаю я.
– Нет, – обрывает меня он. – Здесь мы должны расстаться.
– Бен…
– Уж с клятым Дейви Прентиссом я как-нибудь справлюсь, не переживай.
– Он вооружен – говорю я. – А ты нет.
Бен подходит ко мне:
– Тодд…
– Нет, Бен! – уже громче говорю я. – Даже слушать ничего не хочу!
Он смотрит мне в глаза – я замечаю, что для этого ему больше не надо нагибаться.
– Тодд, – начинает он заново, – я должен искупить грех, который взял на душу ради твоей безопасности.
– Не бросай меня, Бен! – кричу я, в голосе уже слышатся слезы (заткнись!). – Никогда больше меня не бросай!
Он качает головой:
– Я не могу пойти с вами в Хейвен. Ты это знаешь. Я враг.
– Мы объясним людям, что случилось.
Но он все качает и качает головой.
– Всадник уже близко, – говорит Виола.
Тук-дук, тук-дук, тук-дук.