– Единственное, что делает меня мужчиной, – говорит Бен твердым, как камень, голосом, – это ты, который становишься мужчиной.
– Я еще не мужчина, Бен! – говорю я, чуть не захлебываясь (заткнись!). – Я даже не знаю, сколько дней осталось до моего дня рождения…
Тут Бен улыбается, и эта улыбка говорит мне, что спорить бессмысленно.
– Шестнадцать, – отвечает он. – Шестнадцать дней осталось. – Он приподнимает мой подбородок. – Но ты уже давно стал мужчиной. И никому не позволяй говорить, что это не так.
– Бен…
– Ступай, – говорит он, отдает Виоле бинокль и крепко меня обнимает. – Ни один отец так не гордился своим сыном, – шепчет он мне на ухо.
– Нет! – хнычу я. – Так нечестно!
– Да, нечестно. – Бен отстраняется. – Но в конце дороги тебя ждет надежда. Никогда об этом не забывай.
– Не уходи!..
– Я должен. Опасность уже рядом.
– Все ближе и ближе, – добавляет Виола, глядя в бинокль.
Тук-дук, тук-дук, тук-дук.
– Я его задержу. Бегите, пока не поздно! – Бен смотрит на Виолу: – Дай мне слово, что и дальше будешь помогать Тодду.
– Даю слово, – отвечает она.
– Бен, прошу тебя… – ною я. – Ну пожалуйста…
Он в последний раз хватает меня за плечо:
– Помни о надежде.
Больше он ничего не говорит, разворачивается и бежит с холма на дорогу. Внизу он оглядывается и видит, что мы никуда не ушли.
– Чего вы ждете?! – кричит он. – Бегите!
37В чем смысл?
Я не стану говорить, что я чувствую, когда мы сбегаем по другому склону холма и уходим от Бена – теперь уж точно навсегда, потому что разве можно после такого жить?
Жизнь превращается в бег, и если мы перестанем бежать, наверное, это будет означать конец жизни.
– Давай, Тодд! – окликает меня Виола, оглядываясь через плечо. – Быстрее!
Я молчу.
И бегу.
Мы спускаемся с холма и снова оказываемся на речном берегу. Опять. Дорога с другой стороны от нас. Опять.
Все время одно и то же.
Река ревет громче обычного, с силой неся вперед свои мощные воды, но кому какое дело? Какая разница?
Жизнь несправедлива.
Вообще.
Она бессмысленна, глупа и полна боли, страданий и людей, которые хотят сделать тебе плохо. Все, что ты полюбишь, обязательно отнимут, сломают или разрушат, а ты останешься один-одинешенек и будешь только сражаться и бежать, бежать, чтобы выжить.
Нет в этой клятой жизни ничего хорошего. И не будет никогда.
Так в чем смысл?
– А смысл вот в чем! – кричит Виола, резко останавливаясь на полном ходу, и с размаха бьет меня по плечу. – Он ради тебя жизнью рискует, и если ты просто СДАШЬСЯ, – последнее слово она выкрикивает очень громко, – его жертва будет напрасной!!!
– Ай! – Я потираю ушибленное плечо. – Но зачем он собой жертвует? Почему я снова должен его терять?
Виола подходит ближе.
– Думаешь, ты один тут потерял близких? – злобно шепчет она. – Забыл, что и у меня родители умерли?
Она права.
Я забыл.
Молчу.
– Теперь у меня есть только ты, – по-прежнему сердито говорит Виола, – а у тебя – только я! И мне тоже больно, что Бен ушел, а еще мне больно, что родители умерли и что мы вообще решили лететь на эту планету, но так уж вышло, ничего не поделаешь!
Я по-прежнему молчу.
Виола стоит передо мной, и вдруг я смотрю на нее – смотрю по-настоящему впервые с тех пор, как увидел ее на болоте и принял за спэка.
С тех пор прошла целая вечность.
После Карбонел-даунс вид у Виолы еще довольно опрятный (это было вчера, только вчера), хотя на щеках уже появились грязные разводы, она заметно похудела, под глазами темные круги, волосы спутаны, руки покрыты черной грязью, на груди зеленое пятно (недавно она упала в траву), а нижняя губа рассечена (вчера, когда мы еще убегали из деревни вместе с Беном, ее хлестнула ветка). И она смотрит на меня.
И говорит, что, кроме нее, у меня больше никого нет.
А у нее – кроме меня.
Я немножко понимаю, каково это.
Мой Шум меняет окраску.
Голос Виолы смягчается – самую малость.
– Бена нет, Манчи нет, моих родителей нет, – говорит она. – И это ужасно. Ужасно! Но мы почти дошли до конца дороги. Мы почти на месте. Если ты не сдашься в последний момент, я тоже не сдамся.
– Ты веришь, что в конце дороги нас ждет надежда?
– Нет, – просто отвечает Виола и прячет глаза. – Нет, не верю, однако останавливаться не собираюсь. Ты со мной?
Отвечать мне не нужно.
Мы просто бежим дальше.
Но.
– Мы можем бежать прямо по дороге, – говорю я.
– Так ведь армия… – возражает Виола. – Они на конях.
– Они знают, что мы здесь. И мы знаем, что они здесь. Похоже, мы выбрали одну дорогу к Хейвену.
– Ну да, и мы услышим, когда они будут близко, – кивает Виола. – А идти по дороге гораздо легче.
– Да и быстрее.
Тут Виола говорит:
– Ну, тогда выходим на твою клятую дорогу! Скорее в Хейвен!
Я ухмыляюсь:
– Ты сказала «клятую». Ей-богу, сказала!
В общем, мы выходим на клятую дорогу и бежим по ней, сколько хватает сил. Дорога не изменилась: все тот же пыльный, извилистый путь, каким он был множество миль назад, а вокруг все тот же зеленый, лесистый Новый свет.
Если приземлиться тут и ничего не знать о планете, она и впрямь сойдет за Эдем.
Вокруг расстилается широкая долина, внизу, у реки, она ровная, а потом начинает бугриться холмами. Они залиты лунным светом, и до самого горизонта не видно ни малейшего намека на поселение – по крайней мере, огни нигде не горят.
Хейвена тоже нет. Мы находимся на самой ровной части долины и за поворотами дороги – ни до нас, ни после – ничего толком не видим. Оба берега реки покрывает лес, и невольно возникает мысль, что все в Новом свете собрали вещи и бежали, оставив за собой только голую дорогу.
Мы идем дальше.
И дальше.
Лишь с первыми полосками света на горизонте мы останавливаемся набрать воды.
Вокруг, если не считать моего Шума и рева реки, не слышно ни звука.
Ни топота копыт. Ни чужого Шума.
– Ты понимаешь, что это значит? Бен его остановил, – говорит Виола, не глядя мне в глаза. – Не знаю как, но он одолел всадника.
Я только мычу и киваю.
– И выстрелов мы не слышали.
Опять мычу.
– Прости, что наорала на тебя, – говорит Виола. – Иначе ты бы не пошел дальше. А я не хотела, чтобы ты останавливался.
– Знаю.
Мы прислоняемся к стволам двух разных деревьев; дорога теперь позади нас, а за рекой видны только деревья. Конец долины здесь поднимается, и впереди ничего не видно, кроме неба, которое становится все более светлым, голубым, большим и пустым, пока с него не исчезают даже звезды.
– Когда мы с родителями улетели с корабля, – говорит Виола, глядя вместе со мной на другой берег реки, – я очень переживала, что расстаюсь с друзьями. Это были обыкновенные дети из простых семей таких же хранителей, как мои папа с мамой, и все же… Я боялась, что целых семь месяцев буду единственным ребенком на планете.
Я делаю глоток воды.
– А у меня не было друзей в Прентисстауне, – грустно улыбаюсь я.
Она поворачивается ко мне:
– Как это не было друзей? Совсем?
– Ну сначала было несколько, на несколько месяцев старше. Когда мальчики становятся мужчинами, с другими детьми они больше не разговаривают. – Я пожимаю плечами. – А я был последним мальчиком. В конце концов, мы с Манчи остались одни.
Виола смотрит на гаснущие звезды:
– Ужасно глупое правило.
– Да уж.
Больше мы ничего не говорим, просто стоим на берегу и отдыхаем, глядя на разгорающийся горизонт.
Вдвоем.
А через минуту опять начинаем собираться в путь.
– Завтра мы можем уже быть в Хейвене, – говорю я. – Если не останавливаться.
– Завтра, – кивает Виола. – Надеюсь, там будет еда.
Я отдаю сумку Виоле – теперь ее очередь нести. Из-за возвышенности в конце долины выглядывает краешек солнца, и кажется, что река втекает прямо в него. И вдруг, когда свет озаряет холмы на другом берегу, мне в глаза бросается что-то странное.
Почуяв неладное в моем Шуме, Виола резко оборачивается:
– Что такое?
Я заслоняю глаза от солнца. Над вершиной одного из далеких холмов впереди поднимается пыльный след.
Он двигается.
– Что это? – спрашиваю я.
Виола вытаскивает из сумки бинокль:
– Толком не видно – деревья мешают.
– Какие-то путешественники?
– Может, другая дорога. По которой мы не пошли.
Минуту или две мы наблюдаем за пыльным следом, медленно двигающимся в сторону Хейвена. Странно наблюдать за ним и не слышать никаких звуков.
– Знать бы, где сейчас армия, – говорю я. – Насколько, интересно, мы оторвались?
– Может, в Карбонел-даунс прентисстаунцам дали хороший бой. – Виола смотрит в бинокль туда, откуда мы пришли, но дорога слишком извилиста, а мы стоим слишком низко. Куда ни кинь взгляд, везде сплошные деревья. Деревья, небо и пыльный след, беззвучно ползущий по склону далекого холма.
– Надо поторапливаться, – говорю я. – Что-то мне не по себе.
– Идем, – тихо соглашается Виола.
И мы снова выходим на дорогу.
Снова в бега.
Еды у нас нет, так что завтраком служат непонятные желтые фрукты, которые Виола заметила на одном дереве – якобы она ела точно такие же в Карбонел-даунс. Их же мы едим на обед – все лучше, чем ничего.
Я снова вспоминаю про нож.
Будь у нас время, смог бы я охотиться?
Но времени нет.
Мы бежим все утро и весь день. Пустой мир вокруг по-прежнему наводит жуть. В нем только мы с Виолой, бегущие по дну долины: никаких деревень вокруг, никаких караванов или телег, никаких звуков, которые могли бы пробиться сквозь рев реки, с каждым километром становящийся все громче и громче. Я даже свой Шум с трудом разбираю, и нам с Виолой приходится чуть ли не кричать, чтобы расслышать друг друга.