– Тут Виола переводит дух и говорит: – Здесь текст прерывается и написано: «Продолжу позже». – Она поднимает глаза. – Ты как?
– Нормально, нормально. – Пожалуй, я киваю чересчур быстро. Руки все еще скрещены у меня на груди. – Давай дальше.
Становится светлей, солнце скоро взойдет. Я немного отворачиваюсь от Виолы.
Она продолжает читать:
– «Прости, сынок, ко мне заходил наш проповедник, Аарон…» – Виола опять прерывается и облизывает губы. – «Нам с ним очень повезло, хотя я должна признать, что последнее время он говорит неприятные мне вещи – о коренных жителях этой планеты. Их, кстати, называют спэками. Они стали для нас ОЧЕНЬ большим сюрпризом; ни наши первые проектировщики со Старого света, ни разведчики даже не догадывались об их существовании.
Такие милые существа! Да, они не похожи на нас, примитивны, и, насколько нам известно, у них нет ни письменного, ни устного языка, но я не согласна с теми, кто утверждает, будто спэки скорее животные, чем разумные создания. Аарон в последних проповедях только и твердит, что Господь провел между нами и спэками черту…
Ой, да что же я, разве о таких вещах надо говорить с человеком в первый день его жизни? Вера Аарона крепка и непоколебима, все эти годы он был для нас примером, и я должна сказать, на случай если кто-нибудь однажды найдет этот дневник и прочитает, что визит и благословение Аарона – огромная честь для меня.
И все-таки в первый же день жизни тебе стоит узнать о притягательной силе власти. Власть – это то, что отличает мужчин от мальчиков, правда, совсем не так, как думают многие.
И больше я ничего говорить не стану. Мало ли вокруг любопытных.
Ах, сынок, в мире столько чудес! Не верь людям, которые считают иначе. Да, жизнь в Новом свете не сахар, и я даже признаю – раз уж я начала вести дневник, то должна писать только правду, – что я чуть было не впала в отчаяние. Положение дел в нашем городке очень сложное, и я вряд ли смогу все тебе объяснить. Скоро ты вырастешь и сам все поймешь, хочу я того или нет. Однако знай: болезни и голод терзали нас еще до смерти твоего па, а потом он умер, и я чуть не сдалась.
Но не сдалась. Потому что у меня уже был ты, мой красивый, чудесный, волшебный сын, которому наверняка удастся сделать этот мир лучше и которого я обещаю воспитывать в любви и надежде. Клянусь, ты своими глазами увидишь, как жизнь в нашем мире наладится. Клянусь!
Ведь когда я впервые увидела тебя сегодня утром и покормила собственным молоком, у меня внутри проснулась такая огромная любовь, что ее почти можно сравнить с болью, резкой и невыносимой.
Но только почти.
И я спела тебе песню, которую пела мне мать, а ей пела бабушка. Слова в ней такие…»
И тут – надо же! – Виола начинает петь.
Ей-богу, она поет.
– Как-то ранним утром, на восходе солнца, песню услыхал я из долины: «Не предай меня, не оставь меня, ах, не отпускай меня, любимый».
Я больше не могу на нее смотреть.
Не могу.
Я закрываю лицо руками.
– «Это очень грустная песня, Тодд, но еще это обещание. Я никогда не предам тебя и не оставлю. Я даю тебе это обещание, чтобы ты однажды дал его другим – и сдержал.
Ха, а вот и ты, Тодд! Плачешь в колыбельке после первого сна в первый день своей жизни и призываешь к себе весь мир.
Что ж, на сегодня дневник придется отложить».
Виола замолкает, и вокруг снова только рев реки и мой Шум.
– Там еще есть, – говорит Виола, листая страницы. Я все не поднимаю головы. – Полно еще… – Она смотрит на меня: – Хочешь, чтобы я прочла дальше? До конца?
До конца.
Прочесть последние слова в жизни моей мамы…
– Нет! – выпаливаю я.
Ты зовешь меня, сынок, и я иду к тебе.
Навсегда в моем Шуме.
– Нет, – повторяю я. – На сегодня хватит.
Я смотрю на Виолу, лицо у нее такое же грустное, как мой Шум. Глаза мокрые, подбородок дрожит – едва заметный трепет в свете восходящего солнца. Виола видит, что я на нее смотрю, чувствует это в моем Шуме и отворачивается к реке.
А потом – ранним утром, в начале нового дня, – я впервые понимаю кое-что очень важное.
Очень.
Настолько важное, что от этого осознания я вскакиваю на ноги.
Я знаю, что думает Виола.
Знаю, что она думает.
Я даже не вижу ее лица, но знаю, что происходит у нее внутри.
Поворот ее тела, наклон головы, положение рук и книжки на коленях, легкое напряжение в спине, когда она слышит эти мысли в моем Шуме…
Я могу это прочесть.
Я читаю ее.
Виола думает о своих родителях, которые летели сюда с теми же надеждами, что у моей матери. И еще она гадает: неужели надежда в конце нашей дороги тоже не сбудется, как не сбылись надежды моей мамы? А потом Виола вкладывает прочитанные слова в уста собственных родителей – они говорят ей, что любят, скучают и хотят открыть ей все чудеса мира. И еще Виола берет песню моей мамы и сплетает ее со своими чувствами, так что в итоге она становится ее собственной.
И ей больно от этого. Это правильная боль, хорошая, но все-таки боль, пусть хорошая, но боль.
Ей больно.
Я знаю.
Знаю наверняка.
Потому что я могу читать ее мысли.
Я могу читать Виолин Шум, хотя его у нее нет.
Теперь я знаю, кто она.
Я знаю Виолу Ид.
Я хватаюсь за голову, чтобы все это переварить.
– Виола, – шепчу я дрожащим голосом.
– Знаю… – тихо говорит она, крепко обхватывая себя руками, все еще не глядя на меня.
И я смотрю, как она сидит на берегу реки и глядит на воду, и мы вместе ждем восхода солнца – зная друг друга!
Мы оба теперь знаем друг друга.
39Водопад
Солнце ползет вверх по небу, а рев становится просто оглушительным: река стремительно несет свои воды к концу долины, бурля и брызжа пеной на порогах.
Виола нарушает повисшую между нами зачарованную тишину.
– Ты уже понял, что впереди? – спрашивает она, вытаскивая бинокль и глядя вниз по течению.
Оттуда встает солнце, поэтому она заслоняет линзы рукой.
– Что?
Виола жмет какие-то кнопки и снова смотрит.
– Да что там?
Она передает бинокль мне.
Я гляжу на пену и пороги до самого…
Конца.
В нескольких километрах от нас река внезапно обрывается. Повисает в воздухе.
– Еще один водопад! – выдыхаю я.
– И гораздо больше, чем тот, что мы видели с Уилфом.
– Ну и что? Где-то должен быть спуск, дорога же проложена. Не волнуйся…
– Да я не об этом.
– А о чем тогда?
– Я о том, – объясняет Виола, недовольная моей тупостью, – что у подножия такого огромного водопада непременно должен быть город. О том, что если выбирать на новой планете место для первого поселения, то долина под таким водопадом может показаться из космоса раем, ведь здесь плодородная почва и нет недостатка в воде.
Мой Шум немного вскидывается.
Потому что ни о чем таком я и думать не смел.
– Хейвен…
– Готова поспорить на что угодно, мы его нашли. Готова поспорить, что, когда мы доберемся до водопада, внизу будет Хейвен.
– А если побежим, – добавляю я, – то даже поспеем к завтраку.
Виола смотрит мне в глаза – впервые с тех пор, как открыла дневник моей мамы.
А потом говорит:
– Если побежим?
И улыбается.
Искренне, по-настоящему.
И я опять понимаю, что значит эта улыбка.
Мы хватаем вещи и припускаем вперед.
Куда быстрее, чем раньше.
Мои ноги жутко болят. У Виолы наверняка тоже. Всюду волдыри и царапины, сердце ноет от бесконечных утрат и потерь. И у нее тоже.
Но мы бежим. Как мы бежим!
Потому что вдруг в конце дороги (заткнись!)…
Вдруг там и впрямь (не думай об этом!)…
Вдруг там нас и впрямь ждет надежда.
Река становится шире и прямее, а склоны холмов, образующих края речной долины, как будто вот-вот сомкнутся над нами. С реки начинают долетать мелкие брызги, у нас намокают лица, руки, а потом и одежда. Грохот становится оглушительным, заполняя собой весь мир, но это хороший, нестрашный грохот. Он как будто омывает тебя и уносит с собой весь Шум.
А думаю я вот что: пожалуйста, пусть у подножия водопада будет Хейвен.
Пожалуйста.
Потому что я вижу радостное лицо Виолы, она то и дело оглядывается на меня и все время торопит, то кивками, то улыбками… Надежда может толкать вперед, может заставить тебя жить дальше, но все же она очень опасна, ведь, когда она не оправдывается, это больно и страшно… Все равно что брать мир на слабо, но разве мир когда-нибудь позволял выигрывать споры?
Пожалуйста, пусть там будет Хейвен.
Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!
У нас уходит больше часа на то, чтобы добраться до водопада, хотя мы почти все время бежим. Дорога начинает подниматься, немного возвышаясь над рекой, а вода с неимоверным грохотом несется по скалистым порогам. Между рекой и дорогой теперь вообще нет деревьев, а склон справа становится все круче и отвеснее; долина смыкается над нами, так что впереди остаются только река и водопад.
– Еще немного! – кричит Виола на бегу, ее волосы прыгают по спине и плечам; все вокруг заливает солнечный свет.
А потом…
А потом мы оказываемся на краю обрыва, и дорога резко уходит вниз и направо.
Мы останавливаемся.
Водопад огромный, полкилометра в ширину, не меньше. Вода летит вниз с обрыва грохочущим потоком белой пены, а брызги и туман от него расходятся на сотни метров во все стороны, отбрасывая бесчисленные радуги и насквозь пропитывая влагой нашу одежду.
– Тодд… – едва слышно произносит Виола.
Могла бы ничего не говорить.
Я и так все вижу.
Сразу после водопада долина вновь раскрывается, широкая и просторная, как само небо, а ревущая белая пена вновь превращается в спокойную полноводную реку.