Прости…
Я прыгаю…
Аарон и бровью не поводит, руки раскрыты навстречу мне…
Я врезаюсь в него плечом…
Он не сопротивляется…
Мой Шум взрывается красным…
Мы летим мимо кафедры к краю уступа…
Я падаю сверху…
Он все не сопротивляется…
Я бью его по лицу…
Еще…
И еще…
И еще…
Разбивая в кашу этот жуткий оскал…
Дробя на мелкие кровавые кусочки…
Ненависть хлещет из моих кулаков…
И я все бью…
Бью…
Сквозь хруст костей…
И треск хрящей…
Под кулаком лопается глаз…
А потом я уже ничего не чувствую…
Но продолжаю бить…
Его кровь заливает меня с ног до головы…
И мой Шум точно такого же цвета…
Потом я отстраняюсь, все еще сидя на Аароне, залитый его кровью…
А он смеется, по-прежнему смеется…
И клокочет сквозь разбитые зубы:
– Да! Да!
Во мне снова поднимается красная волна…
Я не могу ее сдержать…
Ненависть…
Я оборачиваюсь…
Нож…
Всего в метре отсюда…
На краю…
Возле кафедры…
Зовет меня…
Зовет…
И на этот раз я знаю…
Я сделаю все как надо…
Кидаюсь к ножу…
Тяну к нему руку…
Мой Шум такой алый, что я почти ничего не вижу…
«Да,» – говорит мой нож…
Да.
Возьми меня.
Моя сила будет в твоих руках.
Но первой до ножа дотягивается не моя рука.
Рука Виолы.
И пока я лечу к ножу, внутри меня встает новая волна…
Волна в моем Шуме…
Волна радости…
Она жива!..
И эта волна сильнее алой…
– Виола, – говорю я…
Только ее имя, больше ничего.
Она хватает мой нож.
Я по инерции лечу дальше, к самому краю, пытаюсь схватиться за что-нибудь, оборачиваюсь и вижу, как Виола поднимает нож и шагает к Аарону, а мои пальцы все скользят по мокрому полу, и Аарон уже сел и смотрит на Виолу единственным глазом, а она замахивается ножом и бежит вперед, и я не могу ее остановить, а Аарон пытается встать, и Виола летит прямо на него… Я врезаюсь плечом в край уступа и чудом не падаю в пропасть… Шум Аарона излучает ярость и страх и говорит НЕТ…
Шум говорит НЕТ
НЕ ТЫ…
Виола заносит нож…
И опускает…
Опускает…
Он втыкается прямо в шею Аарона…
С такой силой, что проходит насквозь…
Раздается хруст, который я запомню навсегда…
Аарон от удара падает на спину…
И Виола отпускает нож…
И отшатывается.
Лицо у нее белое.
Я слышу ее дыхание. Слышу даже сквозь рев воды.
Я приподнимаюсь на руках…
И мы смотрим…
Аарон встает…
Он встает, одной рукой стискивая нож, но не в силах его выдернуть. Единственный глаз широко распахнут, язык вываливается изо рта…
Он встает на колени…
Потом на ноги…
Виола тихо вскрикивает и пятится…
Пока не подходит ко мне…
Мы слышим, как он пытается сглотнуть…
Пытается дышать…
Аарон шагает вперед, но натыкается на кафедру…
Смотрит на нас…
Его язык распухает и извивается…
Он хочет что-то сказать…
Хочет что-то сказать мне…
Выдавить хоть слово…
Но не может…
Не может…
Его Шум – сплошь безумные краски, образы и картины, которые я никогда не смогу описать…
Аарон ловит мой взгляд…
И его Шум замолкает…
Насовсем…
Наконец-то…
Его тело заваливается на бок…
И падает с края уступа…
И исчезает под стеной воды…
Нож исчезает вместе с ним…
42Последний рывок
Виола резко садится рядом со мной, будто падает.
Она тяжело дышит и смотрит на то место, где стоял Аарон. Солнечный зайчик освещает ее лицо, оно неподвижно.
– Виола? – Я сажусь рядом на корточках.
– Он умер?
– Да, – киваю я. – Умер.
И она просто дышит.
Мой Шум грохочет, как терпящий крушение космический корабль, в нем столько всего разного, что голова вот-вот разорвется на части.
Я бы сам это сделал.
Я бы сделал это ради нее.
Но она…
– Я мог и сам, – говорю я вслух. – Я был готов!
Виола смотрит на меня широко раскрытыми глазами:
– Тодд?
– Я бы сам его убил. – Мой голос немного повышается. – Я ведь был готов!
И тут ее подбородок начинает трястись, но не так, будто она сейчас разревется, а по-настоящему трястись, а потом и плечи, глаза распахиваются шире и шире, и Виола вся ходит ходуном. В моем Шуме появляется новое чувство, я хватаю Виолу за плечи и обнимаю, и мы вместе качаемся туда-сюда, так что она может трястись сколько угодно.
Виола долго молчит, только тихонько стонет, а я вспоминаю убийство спэка: как жуткий хруст прошел через всю мою руку, как я без конца видел его кровь, как он умирал у меня в голове снова и снова…
И умирает до сих пор.
(Но я бы мог.) (Я был готов.)
(Ножа больше нет.)
– Я столько историй слышал про убийства, а в жизни это совсем по-другому, – говорю я Виолиной макушке. – Совсем по-другому.
(Но я бы мог.)
Виола трясется, мы по-прежнему сидим у ревущего водопада, солнце поднялось, и в пещеру теперь попадает меньше света, мы насквозь мокрые и в крови, в крови и мокрые.
Нам холодно, мы дрожим.
– Пошли, – говорю я, с трудом вставая. – Первым делом надо высохнуть.
Я помогаю Виоле подняться. Потом иду за сумкой, которая лежит на полу между скамейками, возвращаюсь к Виоле и протягиваю ей руку.
– Солнце уже печет, – говорю я. – Снаружи мы мигом согреемся.
Виола минуту смотрит на мою руку, прежде чем взять в свою.
Но все-таки берет.
Мы обходим кафедру, невольно глядя на то место, где стоял Аарон. Его кровь уже смыло брызгами.
(Я бы смог.)
(Вот только нож.)
Я чувствую, как моя рука трясется в ее ладони, но не знаю, кто именно из нас дрожит.
Мы начинаем подниматься по ступеням, и на полпути наверх Виола наконец заговаривает:
– Меня мутит.
– Знаю.
Мы останавливаемся, она нагибается поближе к водопаду, и ее тошнит.
Очень сильно.
Видимо, так и должно быть, когда убиваешь кого-то на самом деле.
Виола выпрямляется, волосы у нее мокрые и спутались в комок. Она сплевывает на землю.
Но головы не поднимает.
– Я не могла тебе позволить, – говорит Виола. – Тогда бы он победил.
– Я был готов, – говорю я.
– Знаю, – шепчет она. – Потому я и сделала это.
Я шумно выдыхаю:
– Лучше б ты позволила мне…
– Нет. – Виола наконец поднимает голову. – Я не могла. – Кашляет и вытирает рот. – Хотя дело даже не в этом.
– А в чем?
Она смотрит мне прямо в глаза. Ее глаза широко раскрыты, они налились кровью.
Виола стала намного, намного старше.
– Мне хотелось, Тодд, – говорит она, морща лоб. – Мне хотелось его убить. – Она закрывает лицо руками. – О боже! Боже… боже… боже…
– Хватит. – Я отнимаю ее руки от лица. – Перестань. Он был злой. И сумасшедший…
– Знаю! – кричит Виола. – Но я все время его вижу. Вижу, как нож втыкается в…
– Ладно, хорошо, ты хотела его убить, – обрываю я ее, пока не стало хуже. – И что? Я тоже хотел. Он нарочно все так устроил! Либо он, либо мы, так было задумано. Поэтому он и был злой. Мы с тобой ни в чем не виноваты, он виноват, ясно?
Виола поднимает на меня взгляд и уже тише произносит: – Он исполнил задуманное. Вынудил меня пасть.
Она опять стонет и зажимает рот руками, в глазах стоят слезы.
– Нет, – решительно отвечаю я. – Ты послушай меня, хорошо? Послушай, что я скажу.
Я смотрю на воду, на туннель и не знаю, о чем думаю, но Виола стоит рядом, я ее вижу и не слышу ее мыслей, но все-таки знаю, о чем она думает, я ее вижу, она балансирует на уступе, смотрит на меня и просит ее спасти.
Спасти ее, как однажды она спасла меня.
– Вот что я думаю, – говорю я уверенным голосом, и моя голова наполняется мыслями, они просачиваются в Шум, точно шепот правды. – Мне кажется, рано или поздно мы все падаем. Все, понимаешь? Но вопрос не в этом.
Я осторожно тяну Виолу за руки – убедиться, что она меня слушает.
– Вопрос в другом: сможем ли мы снова подняться?
Вода с грохотом несется мимо нас, и мы дрожим от холода и переживаний, и Виола смотрит на меня, а я жду и надеюсь.
Наконец она делает шаг от края.
И возвращается ко мне.
– Тодд, – говорит она.
Это не вопрос. Это просто мое имя.
– Пошли, – говорю я. – Хейвен ждет!
Я снова беру Виолу за руку, и мы выходим на свет, балансируя на скользких камнях. Прыжок через пропасть на этот раз дается тяжелей, потому что мы промокли и ослабли, но я разбегаюсь и перепрыгиваю, а потом ловлю и Виолу.
Мы оказываемся на солнце.
Несколько минут мы просто дышим, избавляясь от пробирающей до костей влаги, затем собираемся с силами и вылезаем из кустов на тропинку, а потом и на дорогу.
Мы смотрим вниз.
Он по-прежнему там – Хейвен никуда не делся.
– Последний рывок, – говорю я.
Виола растирает себя руками, чтобы хоть немного обсохнуть. А потом, щурясь, глядит на меня:
– Тебе здорово досталось, ты в курсе?
Я поднимаю руки к лицу. Глаз начинает распухать, а во рту не хватает нескольких зубов.
– Спасибо, – говорю я. – Ничего не болело, пока ты не сказала.
– Прости. – Она пытается улыбнуться, кладет руку на свой затылок и тоже морщится.
– Ты-то как?
– Голова трещит, но жить буду.
– Смотрю, тебя ничем не проймешь.
Виола улыбается.
А в следующий миг что-то со СВИСТОМ пролетает в воздухе, и Виола тихонько охает. Просто «ох» – и все.
Секунду мы молча смотрим друг другу в глаза, сверху жарит солнце, и мы оба словно чем-то удивлены.
А потом я опускаю глаза.
На ее рубашке выступила кровь.
Ее кровь.
Свежая.
Льется из маленькой дырочки справа от пуговицы на животе.