Сергей выбрал орла. Тот подбросил монету, и она упала на решку. Первый выстрел был за Сахновым. Сергейподошел ко мне, и подал пистолет, держа его за дуло.
– Ты когда-нибудь стрелял из такого? – я покачал головой. – Он очень тяжелый, долго целиться нельзя, надо быстро стрелять, не то рука устанет.
Я осмотрел оружие. Стрельба из пистолета XIX века походила на спектакль. Гапо не произносил ни слова, я заметил, что он волнуется. Подпоручик отметил барьер и отсчитал от него почему-то двадцать пять шагов, тогда как в России было принято отмерять пятнадцать-двадцать шагов. Тут я еще яснее почувствовал, что выстрел стал неизбежной необходимостью. Мы встали по местам, секунданты стояли слева от меня, спиной к улице Лермонтова.
Существовало множество вариантов дуэли, но секунданты сошлись на том, что каждый из нас произведет один выстрел, независимо от того, чем он закончится. Надо было удовлетвориться этим. Повторная дуэль не состоялась бы. Подпоручик, как арбитр и распорядитель, сделал последнее предложение – закончить конфликт мирно, попросив прощения. В знак отказа я первым покачал головой, Сахнову ничего не оставалось, как тоже заявить об отказе. Он впервые посмотрел мне в глаза, по его лицу струился холодный пот, который стекал ему в глаза, он несколько раз левой рукой вытер лоб и глаза, потом он опять посмотрел на меня. Мне показалось, что он спокоен, некоторое время мы смотрели друг на друга, я даже не моргнул глазом, он же отвел взгляд и опустил голову. Через несколько секунд он взял себя в руки, опять посмотрел на меня, правой ногой сделал шаг вперед и прицелился. Он долго целился, не мог решиться на выстрел, я заметил, что он устал. Я не отводил от него глаз и ничуть не волновался, и только какой-то нерв, словно желая выпрыгнуть, заиграл где-то в животе у диафрагмы. Невольно я положил левую руку на живот, и в этот момент раздался выстрел. Сила удара отбросила меня, рука повисла. Но я не упал и не выронил пистолет из рук. Я почувствовал жуткую боль в левой руке. Но я выпрямился, вновь встал на свое место и лишь сейчас почувствовал сильное жжение в животе. Надо было спешить. Я поднял правую руку, прицелился, со стороны ограды кто-то закричал, и я выстрелил. Сахнов упал на землю. Было тяжело смотреть, как он дёргается лёжа на земле. Все бросились к нему и окружили его. Кобылин побежал куда-то.
Оказывается, у них на улице, недалеко от сквера, был оставлен экипаж.
После выстрела я ничего не слышал, из руки текла кровь. Гапо что-то говорил мне, я видел лишь движение его губ, но я не мог понять, о чем он говорит. Он попытался снять с меня китель и лишь сейчас я заметил, что кровь текла и из живота. Пуля прошла сквозь руку, попала в медную пуговицу кителя и проникла в живот, но неглубоко. Я очнулся лишь тогда, когда увидел, что из продырявленной рубашки сочится кровь. Пуля попала на три пальца выше пупка.
Почему-то я посмотрел назад и увидел, что в нашу сторону бежит Вялов вместе с нашими однокурсниками. Они перепрыгнули через ограду. – Что вы наделали?! – закричал Вялов издалека. Я еле держался на ногах, но когда он подошел ко мне, я почему-то не обратил на него внимания, и направился к Сахнову. Взглянув на него, я увидел его побледневшее лицо, он стонал, дергая ногой. Пуля попала ему в грудь. Он смотрел на меня, но думаю, что не видел. Мне стало его жалко.
Нас обоих одним экипажем отвезли в Троицкую больницу, там же рядом, на Фонтанке, в начале улицы Лермонтова. Лидия навестила меня в тот же вечер, когда уже стемнело. Она плакала. Не знаю: наверное, от радости, что я остался жив.
Дима Сахнов скончался на третий день. Меня выписали из больницы через две недели. Я переехал в дом к Лидии. Из училища меня отчислили: другого пути у них и не было. К сожалению, отчислили также и Сергея, и Гапо. Лишь после того, как я написал письмо на имя начальника училища, в котором сообщил ему, что Гапо Датиев пришел на место дуэли уже после того, как дуэль состоялась, его вновь восстановили. 15 октября – в тот же день, когда умер и Сахнов – скончался мой дядя. На его похоронах меня не было: я лежал в больнице, и меня не отпустили.
Шитовец и Тонконогов сделали все, чтобы на меня не было заведено уголовное дело, и на какое-то время его удалось приостановить, признав меня тоже пострадавшим. Но родственники Сахнова жаловались, у них были родственные связи с Великим князем, и под его давлением дело было возобновлено.
В мои восемнадцать лет на моей совести было уже две жизни. С двойным бременем начинал я свою жизнь. После смерти моего дяди я еще больше почувствовал, что осиротел. Кто у меня был на свете? – Мама, которая обрела приют у своего дяди в надежде, и в ожидании, что мой дядя поставит меня на ноги. Лидия, ждущая ребенка. Семья моего дяди, которую я видел всего два раза, и с которой у нас не сложись родственные отношения? Сами они не дали мне почувствовать эти родственные отношения, да и я со своей стороны не очень-то старался. Мой лучший друг после того, как его отчислили из училища, уехал во Францию к родителям, его отец был дипломатом и служил в Париже. Училище, которое стало моей семьей в течение трех лет, я потерял. Училище не было повинно в этом. У меня был еще Гапо, но пока он учился, за ним самим нужен был присмотр. Еще были Тонконогов и Шитовец, но у них обоих были свои дела и заботы о своих семьях. Да и не смогли бы они противостоять влиянию Великого князя. Не могли они сказать и того, кто я был на самом деле, чтобы были приняты во внимание заслуги моего дяди.
В январе Лидия родила мальчика. К этому времени прошли уже три недели, как я сидел в «Крестах». Лидия назвала мальчика Давидом, как я ее и просил. А мне это имя посоветовал дядя. Лидии тоже понравилось это имя, у ее матери тоже был предок по имени Давид.
Сейчас я хочу немного рассказать об этом несчастном Сахнове, который тогда меня погубил и покалечил всю мою жизнь, а себя самого отдал на съеденье червям.
Я часто думал о нем и о том, что послужило основанием для конфликта между нами. Мой безобидный отказ и выбор другого, – чтобы моим опекуном и старшим товарищем стал тот, которому я больше доверял. На моем месте более опытный, изворотливый, да, наверное, и умный, поступил бы иначе, я же по своей наивности подумал: чтобы не обидеть ни одного из этих троих, лучше я выберу четвертого. Это не понравилось им, а Сахнов и вовсе не простил меня.
Я спрашивал себя: если он действительно хотел опекать и помогать мне и защищать меня, как младшего, разве стал бы он моим врагом? Увы! Большие часто относятся к маленьким именно таким образом, будь то человек или государство. В этом я не раз убеждался в течение всей своей жизни. Не покорился – значит, стал ненавистным.
Если бы я поддался его настроению, то он удовлетворил бы свои амбиции, и показал бы остальным, что лучший всадник и стрелок среди курсантов является послушным исполнителем его воли, желаний и капризов. Я думал и о том, что, возможно, я бы оставил без ответа тот поступок, который был совершен в отношении меня, если бы на месте Сахнова оказался кто-нибудь другой. Мне не нравились манеры его поведения, но я не испытывал ненависти по отношению к нему. Я хотел лишь отплатить ему тем же, дальше этого я ничего не замышлял. И если бы не его последующие действия, то, наверное, ничего бы и не случилось. Он сам замыслил эту дуэль из-за своего самодурства, именно в тот день, когда был выставлен на посмешище. Он даже не думал о последствиях. Своим поступком он хотел заставить забыть то, что произошло с ним. Это он сделал из боязни, того что все запомнили бы, как курсанты его проводили с навозом из училища. Он хотел, чтобы его запомнили бесстрашным, – таким, кто может и на дуэль вызвать. Но кого, шестнадцатилетнего мальчика? А может он думал, что я заплачу от страха, и он оставил бы сцену победителем? Почему он ничего не сказал мне, когда мы один на один встретились в конюшне, почему отвел глаза? Именно потому, что он хотел сделать это в присутствии других, чтобы все увидели. Один он и не посмел бы. Фанфаронство было его главным способом удовлетворять свое честолюбие. Прошло время, и, возможно, кто-то напомнил ему о дуэли. Тогда напугало уже его то, что вдруг распространятся слухи о том, что он избегает назначенной дуэли, и что он вновь окажется в неловкой ситуации уже во второй раз. Поэтому, с замиранием сердца, но он, все-таки, назначил мне время дуэли, так как ему надо было реабилитироватьсяв чьих-то глазах. И опять он поддался страху и сделал этот шаг. Похоже, он, вообще, был заложником своих страхов. В конце же концов, он предстал и перед страхом самой смерти, который перекрыл все остальные страхи, и превратил его в ничтожество. Еще больший страх поселился в его душе, и его глаза выдавали это.
Если надо убивать, то именно такого человека, иначе в течение всей его жизни его трусость погубила бы уйму людей.
Трусливый человек это – гнездо зла. Боязнь смерти должна быть у любого живого и духовного существа, так явил нас всех на свет господь Бог, это было Его обязательным условием для нашего существования. Но разве может человек бояться потери золота, благополучия и им же выдуманного величия, а не господа Бога? И для этого оправдывать всякое безобразие? Разве такой человек заслуживает Божьей благодати и покровительства? Если явление человека на свет связано с искупительной миссией, то он не должен мечтать о золоте и благополучии, он должен всю жизнь страдать. Даже его желание смерти не будет исполнено, так как он покрыт невидимой броней, которая хранит его ото всех бед, до тех пор, пока он не исчерпает свою миссию на этом свете. После этого человек будто бы чувствует облегчение, но он остается без функции. Его жизнь теряет свою цену, даже если внешне он хорошо смотрится. Не имеет значения и то, когда и как он покинет этот мир. Его жизнь была истинной тогда, когда он мучился. Кто-то всегда является на свет для мучений, для уплаты дани вместо других. У всех народов всегда были и будут свои плательщики налогов перед Богом. Счастлив тот мученик, который знает, зачем явился на свет, и который честно выполнил свою миссию перед Богом.