Козин вызвал меня в свой кабинет. Я явился, и тут же узнал Густава Маннергейма, который находился в его кабинете. Оказалось, что вот уже два дня, как он гостил в Петербурге.
– Вы не передумали служить у меня? – спросил генерал у меня. Я ответил с удовольствием:
– Никак нет, господин генерал! Давно ждал этого дня.
Козин довольно улыбнулся мне.
– Тогда попрощайтесь с вашей семьей. Будете служить в моей дивизии на юго-западном фронте.
Всего месяц назад Густав Маннергейм был назначен командиром двенадцатой дивизии, которая входила в состав второго корпуса девятой армии под командованием Хана-Нахичеваньского. Я знал, что Гапо Датиева распределили в состав Кавказского полка. Объединение этих полков называли «Дикой дивизией», и руководил им сам Великий князь, брат Императора, Михаил Александрович Романов. Я даже обрадовался, что мы с Гапо – будем служить по близости друг от друга.
Маннергейм зачислил меня в штаб дивизии своим порученцем. Из своей конюшни он выдал мне ахалтекинского породистого жеребца, который отличался от других лошадей и цветом, и высокой голенью. Я сразу полюбил его. Осенью и зимой ничего особенного не происходило, мы совершали лишь позиционные маневры.
Но вскоре я почувствовал запах и биение сердцавойны. Первые же месяцы стали для меня большой школой, и я почувствовал, какое большое значение имеет на фронте каждый человек, точное выполнение запланированного и отданного распоряжения. Даже малейшее отклонение заканчивалось крайне тяжелыми последствиями. Некоторые офицеры считали это неизбежными военными потерями. Здесь будто уже привыкли к бессмысленным жертвам, я же на все это смотрел совсем другими глазами, и поэтому страшно переживал любую такую бессмыслицу. Вскоре я почувствовал, в чем было дело. Будучи еще корнетом, я понял и свое значение в этой войне: у меня в высшей степени было развито чувство ответственности. Видимо, Маннергейм почувствовал этои однажды, не помню почему, но похвалил меня. Потом он сказал: «Если в Вашем возрасте у офицера нет именно такого чувства, то у него нет и будущего, а у его солдат – шансов на выживание.»
Я смог дважды повидаться с Гапо. Я встретился и с несколькими другими выпускниками нашего училища. Той же осенью я познакомился с еще одним нашим выпускником, Владимиром Каппелем, он служил в штабе Четырнадцатой дивизии. Он был старше меня лет на двенадцать. В ходе нашего первого же разговора, он мне очень понравился. Я был удивлен, что он знал о моей дуэли. Выходит, что об этом знали и другие выпускники, так как каждый из них старался сохранить тесную связь с училищем и между собой тоже. В марте его перевели в штаб юго-западного фронта офицером по особым поручениям.
Той же осенью я познакомился и с дядей Гапо Джамболатом Датиевым, полковником. В конце 1916 года он стал генералом. Именно благодаря ему Гапо и был зачислен в Николаевское училище. Он пользовался большим авторитетом, и его все очень уважали. В начале марта мы сменили первую дивизию донских казаков у Залецкого поселка, приблизительно в пятидесяти километрах от Черновцов, недалеко от Карпатских гор. Там мы должны были держать линию обороны. Как только мы заняли позиции, то узнали, что австрийцы нас обнаружили и из артиллерийского орудия обстреляли машину командующего Девятой армией генерала Лечинского и командующего Вторым корпусом генерала Хана Нихичеваньского, которые направлялись к нам. В результате артобстрела машина разбилась, и генерал Хан-Нахичеваньский был контужен. После этого случая командовавший нашей дивизией Маннергейм стал временно и командующим Вторым корпусом. Именно после этого активные военные действия возобновилисьс новой силой. 15 марта нашу дивизию сменила пехотная дивизия, а мы получили срочное задание – форсировать Днестр у деревни Устье и присоединиться к корпусу генерала Келлера. Уже 22 марта мы преодолели Днестр и заняли деревни Шлос и Фольварк, но были вынуждены отступить из-за сильной контратаки, которой предшествовал массированный артиллерийский обстрел. Мы были вынуждены на какой-то период остановиться. Силы противника на этом участке фронта вдвое превышали наши, поэтомумы ждали поддержки от корпуса Келлера, но не смогли ее получить. Меня и старшего офицера срочно послали к Келлеру. Мы передали пакет, старший офицер лично доложил о создавшейся обстановке, и передал просьбу о срочной поддержке. Ответ был более чем странным: «Я хорошо помню, какое у нас поручение от главнокомандующего». Когда офицер попытался еще раз объяснить обстановку, он ответил: «Весьма сожалею, но сильное бездорожье создает препятствия для помощи вам». Что нам оставалось делать! Подобных казусов на этой войне было много, что тоже послужило причиной краха Империи. Как только мы вышли из штаба, старший офицер сказал мне: «Я срочно вернусь к Густаву Карловичу, а ты скачи к «дикарям» и сообщи, чтобы зря не губили себя. Подмоги не будет, пусть отступают, занимают старые позиции, и попытаются закрепиться на местности». Я помчался к ним сломя голову. Если бы они не смогли вовремя отступить, то возникла бы опасность того, что они попадут в окружение. От тающего снега на дорогах было такая грязь, что лошадь еле двигалась. Отыскав начальника полка, я немедленно объяснил ему обстановку и передал приказ. Повсюду царили смятение и беспорядок. Несколько батальонов глубоко врезались в линию фронта. Гапо служил во втором батальоне. Я узнал, что его батальон занимал левый фланг у болот. Я не стал дожидаться, пока полковник объяснит задание своему офицеру, и помчался к ним. Я пересек проселок и направился прямо к линии фронта. Один корнет следовал за мной по пятам, мы буквально вязли в грязи. Перед нами стоял лес, за которым, до болот, простиралось поле. Артиллерийский обстрел возобновился, было видно, как вдалеке отступали несколько десятков всадников. Я бросился в лес, быстро преодолел его, вышел в маленькую долину между лесом и болотами и тут же увидел, как справа ко мне приближались несколько всадников, а еще около десятка скачут вдоль болота, чтобы как-нибудь добраться до леса. За мной слева большой лесной массив примыкалк болотистой местности и продолжался до Днестра. Впрочем и он подвергался сильному обстрелу. Я остановился. Поодаль я увидел еще два десятка всадников. Сначала я принял их за австрийцев. В это время рядом с тем десятком всадников, которые приближались ко мне, упали несколько снарядов. Одну лошадьвместе с всадником подбросило в воздух, еще двое рухнули рядом.
Я не видел ни их лиц, ни их чинов, я даже ни о чем не думал. Инстинктивно я сорвался с места и бросился к всаднику, которого волна взрыва подбросила в воздух. От канонады гудела голова, и почему-то я повторял про себя: Гапо, Гапо, Гапо, мой Гапо! Это имя звенело у меня в голове. Я соскочил с лошади, перевернул раненого всадника. Это действительно был Гапо. Его шея и голова сплошь были покрыты кровью и грязью, весь его мундир был запачкан грязью. Я никак не мог определить, откуда шла кровь. Его лошадь наполовину завязла в болоте и дергала ногами, а за моей спиной образовалась десятиметровая воронка от взрыва снаряда. Кое-как я взвалил его на моего жеребца, сам тоже вскочил на него и помчался вдоль болот, чтобы как-нибудь успеть попасть в лес. Мы не могли скакать в полную силу. Несколько снарядов взорвались поблизости. Вокруг стоял зловонный болотный запах. Нас настигли несколько всадников и крикнули: «Поспешите укрыться в лесу!» Они тоже мчались к лесу, но снаряды падали и там. Я уже добрался было до леса, как за мной упал снаряд, взрывная волна подбросила нас в воздух, мой жеребец перевернулся, мы оба оказались на земле. На какое-то время я потерял сознание, я ничего не слышал, и помню лишь то, что деревья косило, как траву. Вокруг все так обстреливали, будто хотели стереть насс лица этой грешной земли. Когда я немного пришел в себя, то попытался встать, но мое тело не подчинялось мне. Я провел рукой по лицу: оно было в крови, я почувствовал тепло в ушах и ничего не слышал, из ушей шла кровь. Я увидел, как мой жеребец пытался встать на ноги, он чуть приподнимался, затем опять падал на землю, и лишь дергал ногами, а потом и вовсе перестал пытаться встать. Гапо лежал в нескольких метрах. С большим трудом мне удалось доползти до него. У меня болела левая нога, и я не мог ею пошевелить. Я схватил Гапо за ворот шинели и потащил его вглубь леса. Какая-то напуганная лошадь бегала по лесу. Я попытался доползти до нее, подумал – может, поймаю, тогда у нас появился бы хоть какой-то шанс на спасение. И вот рядом опять взорвался снаряд, огромное дерево упало у наших ног, еще чуть-чуть, и нас раздавило бы. Сколько я полз, не знаю. Я плохо соображал, по-моему, я бредил. Голова сильно болела, из левой ноги текла кровь, и я чувствовал страшное жжение. Что было потом, я уже не помню, так как я потерял сознание. Когда я открыл глаза, то лежал на спине и плыл посреди деревьев. Я долго не мог прийти в себя. Вершины деревьев достигали облачного неба и сменяли друг друга, то ли они плыли, то ли я, этого я никак не мог понять. Под спиной я почувствовал боль и немного пришел в себя. Что-то тащило меня куда-то. Я посмотрел по сторонам, рядом лежал Гапо. Что было потом, не помню, а этот момент я запомнил лишь потому, что он мне часто снился.
Я открыл глаза, но долго не мог прийти в себя. Надо мной, на потолке, висели нанизанные на нитки пучки высушенных трав, чеснока, лука и грибов. Это была бревенчатая изба. Я почувствовал, что меня раздели до нага, а сверху укрылиовечьей шкурой. Я повернул голову, Гапо был рядом. В голове промелькнула мысль: ведь Гапо был у болот, так как же он оказался здесь, или как я сюда попал? Топилась печь, было тепло, я попытался привстать, но не смог. У дверей избы я заметил силуэты мужчины и женщины и опять погрузился в сон.
Я часто видел во сне, как маленький Дата, голенький, лежит на моей груди и спит спокойным сном: именно так, как тогда, когда Лидия впервые уложила его на меня, после побега из тюрьмы. После этого, если он начинал плакать, то я тут же укладывал его на мою грудь, и он мгновенно успокаивался. Именно тогда, я почувствовал, какую силу имеет любовь к своему ребенку. Мне постоянно снился маленький Дата на груди, а рядом, держа меня за руку, лежала Тамара. Вот так мне представлялось идиллия моей жизни. И сейчас, я видел то же самое, Дата был со мной, но почему-то он был тяжелым, и каждую секунду становился все тяжелее. Я открыл глаза. Надо мной стояла женщина, ее ладонь лежала на моей груди, второй рукой она помогала и надавливала. Когда я открыл глаза и посмотрел на нее, она очень красиво улыбнулась, я увидел свет в ее голубых глазах. Она что-то сказала мне, но я не понял, потому что я ничего не слышал. Она провела рукой по моему лбу, и я опять закрыл глаза, и уснул.