ии изменилась к худшему. Армия будто разделилась надвое, непреодолимые разногласия возникли не только между солдатами, но и начались конфликты между офицерами, монархистами и реакционерами. Эти разногласия углублялись с каждым днем, ипроявлялось во всем. В начале августа, Владимир Каппель был назначен начальником разведки штаба командующего армией Юго-западного фронта, и в тот же день он забрал меня к себе. Готовилось наступление Корнилова, и мы активно включились в эту работу. Совет солдат, который был назначенв штабе армии Временным правительством, практически выполнял роль контролера. Вместо помощи, в действительности он только мешал нам. Совершенно некомпетентные люди вмешивались в дела штаба. Члены этого Совета не доверяли царским офицерам, перед Временным правительством они поставили вопрос об отставке командующего фронтом, Деникина, и нескольких генералов и офицеров, в том числе и Каппеля, но не смогли добиться своего. В такой обстановке ни у кого не было желания продолжать службу. К этому времени Россия уже потеряла Польшу, Белоруссию и западную часть Украины. В армии создалась ситуация, не исключавшая и худшие результаты. Деморализация армии происходила у нас на глазах, но командование было бессильно что-либо исправить в такой обстановке. Случаи неповиновения солдат настолько увеличились, что рассматривать их по отдельности не имело смысла, так как Совет солдат обвинял всегда только офицеров.
Каппель сказал мне: Наверное, я оставлю службу, и подожду, пока они сами образумятся. Я тоже поделился с ним желанием оставить службу. В начале сентября я получил депешу: скончалась мама. Каппель ходатайствовал перед начальником штаба, чтобы мне дали отпуск. Перед отъездом он сказал: «Когда ты вернешься, меня здесь уже может не быть. Если и ты решил оставить службу, тогда напиши рапорт об отставке, и оставь его мне. Если ты не вернешься через две недели, я удовлетворю твою просьбу, а потом уйду и сам.» Мы обменялись адресами, договорились, как найти друг друга, и на второй день я уехал с фронта. После этогоя не возвращался туда. В начале октября он и сам ушел в отставку.
Из Пластунки я вернулся в Петроград. Дома все было хорошо. Тамара работала, но ситуация в городе была настолько напряженной, что оставаться здесь было невозможно. Она сказала мне, что собирается продать салон, и что может быть, будет лучше для нас на некоторое времяпереехатьв Полтаву, или в какое-нибудь другое место. Большая часть высокопоставленных царских чиновников были арестованы, почему-то среди них оказался и Юрий Тонконогов. Вот уже три месяца, как он сидел в Крестах. Я решил навестить его. Гражданских документов и одежды у меня не было, не было у меня и документа об отставке с военной службы, при мне был лишь просроченное свидетельство об отпуске. Я пошелв «Кресты», но, так как Тонконогов еще не был осужден, мне не позволили встретиться с ним, я смог лишь передать ему гостинцы. Я возвращался домой и был уже на Фурштатской улице, когда меня остановил патруль солдатских советов. Я предъявил им только просроченное отпускное свидетельство. Патруль хотел арестовать меня, как дезертира. Я оказал сопротивление, но я был без оружия. Меня отвели в здание штаба корпуса бывшей жандармерии, на Фурштатской № 40, поблизости моего дома. Патруль доложил о попытке сопротивления. Меня допросили. Я не указал места жительства, но доложил, что официальное прошение об отставке я уже написал. «Пока разберемся, вы арестованы», – сказали мне и посадили там же в камеру. В ней было столько высокопоставленных чиновников, что для поручика не оставалось места, и на второй день меня отправили в «Кресты».
Я мог представить себе все, что угодно, но то, что я окажусь в камере вместе с Юрием Юрьевичем, представить было не возможно. Как удивительна эта жизнь, она так полна неожиданностей! Я никогда не забуду выражения всегда спокойного Тонконогова, когда меня привели в его камеру в новом корпусе «А». На его лице я увидел, одновременно, и удивление, и катастрофу. А потом он смеялся от всей души по поводу того, что, желая навестить его, я тоже оказался арестован. Вот уже два года мы не видели друг друга, а тут наговорились вдоволь. Много интересного рассказал он мне о том, что происходило в Петрограде.
Тонконогов был оскорблен арестом и отказался сотрудничать с Временным правительством, поэтому его положение было неопределенным. Тамара нашла меня на третий день. Бедная моя жена, у нее всегда были неприятности из-за моих приключений. Потом меня навестил мой старый адвокат, и уладил вопрос о нашем свидании с Тамарой. До того, как состоялось наше свидание, я подумал о том, как бы нам выбраться из тюрьмы. Главным было вызволить оттуда Тонконогова, а в том, что я скоро покину тюрьму, у меня никаких сомнений не было. Когда мы встретились с женой, я попросил ее при помощи адвоката передать мне старые ключи от калитки церковного двора, и указал ей место, где они должны были быть. Я хранил их дома, как реликвию. Она с сомнением посмотрела на меня и лишь сказала: «Опять?»
– Я должен попытаться, не для себя, для Юрия. И вот еще что, в моих вещах найди адрес Хана. Отправишь туда кого-нибудь от моего имени, и пусть он передаст ему, где я нахожусь. Мне нужен будет экипаж или закрытый автомобиль на том же месте у церкви, он сам догадается, где и для чего. Насчет даты я сообщу дополнительно. И еще, мы с Юрием Юрьевичем как-нибудь должны перейти в больницу. Его беспокоит сердце, я же перенес контузию и был ранен, так что причина у нас есть.
Она с улыбкой кивнула мне головой. – Будь я мужчиной, была бы точно такой же, как ты, – сказала она.
Ну, как можно не любить такую женщину! И действительно, я любил ее до самозабвения, это чувство к ней я сохранил на всю жизнь. Я не был уверен в том, что с тех пор не сменили замок, но кто не знает русское «авось» и «беспечность», тот не поймет, на что я надеялся. Адвокату не составило труда пронести ключи: в тюрьме работало много старых сотрудников, которые его хорошо знали. Я спросил у Юрия Юрьевича: «Сколько нам еще сидеть здесь?» Он засмеялся. – Ты скоро выйдешь, в конце концов придет из штаба документ о твоем увольнении, и ты уже дома. А вот что касается меня, то не знаю. – сказал он.
Я предложил ему бежать. Сузив глаза, он посмотрел на меня.
«И как же?» спросил он. Я рассказал ему о своем замысле. «Еслимы перейдем в больницу, то оттуда на прогулку выводят во дворв присутствии одного надзирателя, там нет отдельных камер для прогулок. Надо найти момент, я подумаю и о том, как притупить его внимание. Если удастся, надо попытаться открыть калитку во двор, и к тому же днем.» Положение в стране было тяжелым. Напряжение между Временным правительством и большевиками достигло пика. Все были в ожидании катастрофы. Тонконогов говорил, что все они одна зараза, и следовать их пути мы не будем.
Я с самого начала был настроен оптимистично. Оптимизм – это такое чувство, без которогоне стоит браться ни за одно дело. Оптимизм активизирует подсознание, переключает настроение на веселый лад, а если дело делается с таким настроем, то ему гарантирован успех. В цепи успеха каждое звено выполняет свое назначение, и именно оптимизмом начинается все. Если думать, как пессимист, то не стоит покидать даже материнское чрево, не то, что устраивать побег из тюрьмы.
25 октября 1917 года, во второй половине дня, мы бежали. Все устроилось именно так, как я и задумал. Трудно себе представить, что я пережил, когда без всяких проблем удалось открыть замок в калитке. Как только мы вышли, я закрыл его с обратной стороны, как и прежде. До того, как я сделал это, я просто верил, что это удастся. Может быть, я просто убеждал самого себя и вселялв себя надежду. Но, когда дверь была открыта, и мы оказались во дворе церкви, тогда даже мне было трудно поверить в случившееся. Не зависимо от того, какаявластьбудет в стране, этот «авось» во все временабудет работает безотказно.
Закрытая грузовая машина ждала нас в назначенном месте, именно там, где четыре года назад стоял фургон Хосро. Приблизительно по тому же маршруту что и тогда, машина отвезла нас в тот же дом, где нас встретили хозяин дома и Хан. Он столько смеялся, что ему чуть плохо не стало. Тонконогов сиделв изумлении. Во-первых, оттого, что мы приехали в тот же дом, и его узнал хозяин, во-вторых, наверное, потому, что он никак не мог понять, отчего Хан так много смеялся. А так если хорошо подумать, неужели не смешно? Ведь говорят, что история повторяется, а вот когда дважды убежишь из тюрьмы, через одни и те же двери, разве этоне смешно?
Тамара Танеева
Прошло несколько месяцев после того, как «Святой дьявол» изнасиловал Ольгу. Она какое-то время не появлялась у него. Этот случай как будто был предан забвению, но я не забыла его. Конечно же, не забыла и Ольга, да и как она могла забыть такое. Кого только не присылал к ней Распутин. Он послал к мужу Ольги своего близкого человека, лютеранина еврейского происхождения Ивана Манасевича-Мануилова, который передал ему, что святой старец очень соскучился по Ольге, и интересуется, не запрещает ли он Ольге дружить с ним. Ее муж развел руками и сказал, что он тут ни при чем, наоборот, ему очень нравится, что они дружат. Ольга сказала мне:
– Муж говорит, что Распутин спрашивает обо мне. Он передал мужу через посредника, что его жена великолепна, умна и благородна, и чтобы он не гневил Бога, и не мешал нашей дружбе. Ты представляешь себе этот бред? А мой дурак говорит мне, чтобы я обязательно пошла к нему, и не обижала святого человека. Он хотя бы представляет себе, почему этот проклятый держит рядомс собой стольких женщин, или почему он зовет меня к себе? От этой его политики у моего мужа ничего мужского уже не осталось. Я знаю по меньшей мере троих женщин, которых тот вернул своим мужьям беременными. Чтобы сохранить свое положение, эти крысы молчат, будто ничего и не произошло. Разве такой человек достоин иметь нормальную жену? – бушевала Ольга.
Распутин все так и не оставлял Ольгу в покое. Через своих «Распутинок» он передал ей, что если он ее обидел, то проситу нее прощения, и обещал, что обязательно покается. Одним словом, посредники не давали ей покоя. Меня тоже устраивало, что бы Ольга вернулась туда, так как в этом случае нам было бы легчесправиться с ним, а проучить его надо было обязательно. Но Ольгея ничего не говорила на этот счет. В конце года разразился большой скандал. Хвостов был настолько оскорблен тем, что его назначение и деятельность связывали с Распутиным, что, в итоге, решил открыто противостоятьему, чтобы рассеять эти разговоры и сомнения. Хвостов открытообъявил Распутина немецким шпионом и представил факты, но из этого ничего не вышло.