Я хотел бы, чтобы это тебя я никогда не знал и рос вместо этого с отцом! – прокричал он Джун, а затем забрал Агнес и уехал прочь на своем грузовике. Его грубый голос и бледное лицо – этот образ до сих пор был жив в ее воспоминаниях, как и пустота в глазах Агнес за стеклом со стороны пассажирского места.
Мужество Джун подводило ее каждый раз, как она задумывалась, не выбрал ли ее сын древесину орешника намеренно, хотя вряд ли он мог знать, что ее значение годами не будет давать ей покоя: примирение. Прежде чем дать всхлипу сорваться с губ, Джун поспешно стала рыться в шкатулке, пока не нашла то, что ей нужно было для подарка Элис на день рождения.
Она захлопнула крышку и дрожащей рукой потянулась к фляжке. После нескольких больших глотков она вышла из комнаты и прошла через дом, затем на улицу и дальше через участок в мастерскую.
Еще долго после того, как все легли спать, Джун работала за своим столом, под лампой, которая освещала ее ювелирную работу, пока глаза не начало жечь, а во фляжке ничего не осталось. Когда письмо к Элис было дописано, а подарок готов и завернут, Джун выключила лампу. Она вышла из мастерской, пробралась, пошатываясь, по дому и поднялась в спальню Элис.
Элис ворочалась во сне. Она села. В тусклом лунном свете, падавшем из окна, она увидела возле своего стола Джун, но, не в силах держать глаза открытыми, откинулась обратно на подушку и погрузилась в сон. Когда она проснулась, было уже светло. Ее десятый день рождения. Вспомнив о своем ночном видении, она выскочила из кровати. На столе лежали подарок и письмо.
Она разорвала обертку, открыла оказавшуюся внутри коробочку и ахнула. Это был крупный серебряный медальон на серебряной же цепочке. В крышечку медальона была заключена гроздь алых лепестков, запечатанных в смоле. Элис поддела ногтем замочек. Медальон раскрылся. Из-за тонкого стеклышка на нее глядела черно-белая фотография ее матери. Горячие слезы заструились по щекам Элис. Она надела медальон и взяла письмо.
Дорогая Элис,
порой просто трудно сказать некоторые вещи. Я знаю, что ты это понимаешь лучше, чем многие.
Когда я была примерно твоего возраста, я начала учиться языку цветов у моей мамы, твоей прабабушки, которая в свою очередь узнала о нем от ее мамы. В нем используются цветы, которые растут в наших краях, в нашем доме. Они помогают нам сказать то, что иногда не могут выразить слова.
Мне разбивает сердце то, что я не могу восполнить все отнятое у тебя. Так же, как ты потеряла голос, я как будто тоже немею, когда речь заходит о твоих маме и папе. И это неправильно, я понимаю. Я знаю, что тебе нужны ответы. Я думаю об этом, пока мы с тобой пытаемся найти общий язык, и знаю, что ты тоже думаешь. Когда я обрету недостающую часть моего голоса, пожалуйста, знай, что я отвечу на все твои вопросы. Я обещаю. Может быть, мы обретем наши голоса вместе.
Я твоя бабушка. Я очень любила твоих родителей. И я люблю тебя. Я всегда буду тебя любить. Мы теперь семья друг для друга. И так будет всегда. Это же касается Твиг и Кэнди.
Это единственное фото твоей матери, которое у меня есть. Оно теперь твое. Для этого медальона я использовала высушенные лепестки пустынного горошка. Для женщин в твоей семье он означает мужество. Имей мужество, не сдавайся.
Торнфилд был домом для твоей мамы, для твоей бабушки, прабабушки и прапрабабушки. Теперь он может стать и твоим домом. Он откроет тебе свои истории, так же как открывается этот медальон, – если только ты позволишь.
Элис сложила письмо и разгладила пальцем загиб. Она запихнула его в карман и задержала открытый медальон на ладони, жадно вглядываясь в лицо матери на фотографии. Может быть, Джун была права: некоторые вещи сказать слишком тяжело. Некоторые вещи сложно запомнить. А некоторые просто тяжело было знать. Но Джун пообещала: если Элис найдет свой голос, Джун найдет ответы.
Элис натянула свои голубые ботиночки и выскочила из дома прямо в прохладное лиловое утро.
Внизу, в кабинете Твиг прижимала к уху телефон, хотя разговор уже закончился. Ее сердце барабанило в груди изо всех сил. Это было так легко: номер государственного департамента по делам усыновления был в справочнике. Она просто подняла трубку, набрала номер, сказала, что ее имя Джун Харт и что она хотела бы зарегистрировать запрос на установление опеки над ее внуком. Она оставила свой почтовый адрес, на имя Тамары Норт, управляющей фермой Торнфилд, и ей сказали, что все необходимые формы прибудут в течение семи-десяти рабочих дней. Это заняло не более пяти минут. А потом на другом конце линии повесили трубку. И Твиг просто осталась сидеть, слушая гудки. Это был звук судьбы, приведенной в движение, звук, который ей так и не удалось услышать, когда она пыталась разыскать своих собственных детей. Существование Нины и Джонни не было зафиксировано на бумаге. Но Твиг каждый год отмечала их дни рождения посадкой нового саженца. В Торнфилде росло уже около шестидесяти таких цветов и деревьев.
Снаружи солнце лило свет на Цветы, которые срезали цветущие ветви с акации и собирали их в букеты. Одна из них пела старинный псалом. Твиг захотелось подпеть тихонечко, но она не стала. Она перестала ходить в церковь много лет назад.
Из спальни Джун не доносилось ни звука. Твиг знала, что та не ложилась до утра, стараясь исправить ошибки лучшим из известных ей способов – при помощи цветов. Но вина – странное семечко: чем глубже его закапываешь, тем упорнее оно стремится прорасти. Если Джун не расскажет Элис о ребенке, Твиг готова сделать это за нее. А это значит, что ей нужна информация.
Когда она наклонилась, чтобы положить трубку на рычаг, что-то сверкнуло в лучах солнца снаружи. Твиг прищурилась, следуя взглядом за вспышкой. Солнце отражалось от нового ожерелья Элис, когда она пробиралась на цыпочках мимо Цветов, чтобы убежать в заросли кустарников. Твиг знала, с кем Элис собиралась встретиться у реки. И у нее не было никаких причин этому препятствовать. Этот ребенок нуждался во всяком утешении и успокоении, какое можно было получить.
Элис бежала стремглав через цветочные поля. Мертвая зимняя трава хрустела у нее под ногами, а холодный ветер обжигал легкие. На краю фермы деревья акации, овеянные сладким ароматом, горели желтым. Цветы уже вышли на поля и работали; Элис смогла ускользнуть от их взглядов, свернув с цветочных посадок на тропинку в кустах. Она бежала в такт медальону, прыгавшему у нее на груди.
Имей-мужество-будь-смелой. Имей-мужество-будь-смелой.
Когда Элис была уже у реки, она остановилась и перевела дыхание, наблюдая за тем, как зеленые воды струились между камней и корней деревьев. Она постояла так некоторое время, вспоминая море. Оно было так далеко, словно никогда по-настоящему и не существовало, почти как ее сны. Ей была ненавистна мысль о том, что ее жизнь у моря и все, что она любила, навсегда останется лишь огнем, с которым она борется во сне. Что Тоби, кладущий лапу ей на ногу, когда она читает ему вслух, хотя он и не слышит, был теперь лишь отблеском пламени ее снов. И что мать, бредущая по саду, с босыми ногами и нежными руками – уже не более чем облачко дыма. Приходила ли ее мать к этой реке? Стояла ли она там же, где Элис, наблюдая, как вода струится между камней и корней? Было ли ее имя одним из тех, что оказались соскобленными со ствола эвкалипта у реки? Она почти ощущала прикосновение к коже матери, тепло ее рук.
Элис вытащила письмо Джун из кармана и развернула его: Когда я обрету недостающую часть моего голоса, пожалуйста, знай, что я отвечу на все твои вопросы. Я обещаю. Может быть, мы обретем наши голоса вместе.
Она снова сложила его и убрала обратно в карман. На лбу у нее выступил пот, когда ее воспоминания обратились к отцу. Она помнила, как он выходит из сарая, а руки его трясутся под тяжестью ее нового стола, его глаза полны надежды. Как быстро они темнели. Она помнила, как он разметал все на своем пути, идя по дому, как отбросил тело матери, которое ударилось о стену, а потом накинулся на Элис.
Зажмурившись, Элис стиснула руки в кулаки, прижала их к бокам, глубоко вздохнула и закричала. Это было так хорошо, что она закричала снова, воображая, что ее голос может слиться с рекой и добежать до моря, а там и до кромки океана, возвращая своим звуком маму, нерожденного ребенка и Тоби домой. Через любые расстояния – домой, где они возникнут из ее огненных снов и будут оберегать друг друга.
Когда горло начало болеть, Элис замолчала. Она разделась и стряхнула с ног ботинки. Боясь повредить свой медальон с пустынным горошком, она расстегнула его и спрятала в одежде. Темно-зеленая вода проносилась мимо. Элис окунула в нее палец ноги, поежилась от холода. Немного поколебалась, пока не почувствовала себя достаточно смелой. На счет три. Она бросилась в речку. Вода была такой ледяной, что у нее перехватило дыхание, и она вынырнула на поверхность, где стала откашливаться лепестками розы огненного цвета. Она озадаченно посмотрела вниз. Еще один лепесток пристал к ее покрытой мурашками коже. А потом еще один, и еще. Она посмотрела вверх по течению. Огги стоял на коленях возле реки, сплавляя по воде мятые лепестки. Рядом с ним на берегу лежали толстое полотенце и рюкзак. Она ударила по воде, отправляя к нему вместе с улыбкой веер брызг.
– Привет, Элис.
Она помахала ему, цепляясь за камни.
– Вот, – он поднялся на ноги и протянул ей полотенце, отвернувшись, – я предчувствовал, что ты сегодня будешь купаться, несмотря на холод.
Дрожа, она взяла полотенце и завернулась в него.
– С днем рождения, – сказал он.
От его сияющей улыбки ей стало теплее. Вместе они пошли туда, где она оставила ботинки и одежду. Он сел и принялся распаковывать свой рюкзак.