Он взял обе ее руки в свои:
– Элис?
Он вглядывался в ее лицо, силясь прочесть в нем ответ.
Легкие Элис расширились от желания увидеть страны, покрытые снегом, города, мощенные булыжником, и розовые сады, выросшие на костях королей. Она не поняла, отчего Огги смеялся, пока не осознала, что кивает.
– Да, – сказала она, когда он привлек ее к себе, – да, – и она рассмеялась ему прямо в ухо.
Он обвил ее руками, слегка покачивая. Солнце покрывало лицо Элис теплыми пятнышками света. Огги поцеловал ее в лоб, и в щеки, и в губы. Он стал говорить о других местах, которые они посетят, и о вещах, которыми они займутся в их новой жизни. Вместе.
Кэнди убрала последнюю тарелку, оставшуюся после позднего завтрака, и сварила себе черный кофе. Она пила его и смотрела, как Цветы хлопочут в полях, проверяя новые бутоны. Их привычная болтовня и смех казались тише, чем всегда. Торнфилд словно сковало морозом. После завтрака Огги и Элис ускользнули незамеченными – как им казалось. Джун скрылась в мастерской, хлопнув за собой дверью. Твиг удалилась в парники ухаживать за рассадой пустынного горошка в поддонах. А Кэнди взялась драить блюда металлической щеткой и скребла их, пока пальцы не начали кровоточить.
Нельзя было и дальше закрывать на это глаза: дни детства Элис миновали. Ни Твиг, ни Кэнди, ни Джун не говорили о том, как тяжело было видеть в глубине глаз Элис оптимизм Агнес, смешанный с диким нравом Клема. Иногда, когда Элис проходила мимо, будь то дома или в полях, Кэнди хотелось взглянуть в небо проверить, не видно ли где дыма: она могла поклясться, что пахло паленым.
Хотя Клем ни разу не выходил на связь после того, как уехал вместе с Агнес, Кэнди не нарушила данное обещание. Она оставалась там, ее жизнь все еще была сшита с его, только теперь через его дочь, которая быстро становилась женщиной со своими собственными взглядами. Женщиной, которая, казалось, не получила в наследство от отца его демонов и которая, похоже, собиралась вырваться из Торнфилда, чего так и не удалось Кэнди.
Она допила кофе, поморщившись, когда проглотила горькую гущу. Может, ей и исполнилось тридцать четыре, но она все равно оставалась девятилетней девочкой в тихом шалаше из прутьев, привязанная к тени, которая уже никогда не вернется домой.
Когда полдень стал таять, Элис убежала с реки домой. У нее руки чесались взяться поскорее за свой дневник. Как она опишет этот день? Все вокруг излучало сияние: желтые крылья лимонниц клеопатр, вьющихся вокруг кустов и цветов; воздух, наполненный резким цитрусовым запахом листьев; эвкалипт у нее под ногами; свет, ставший золотым. В ушах у нее звенел голос Огги. Мы можем быть другими людьми и жить другой жизнью.
Чем дальше она бежала, тем чаще в ее мысли вторгалась Джун. Что будет с ней, когда Элис покинет Торнфилд? Вина с силой кольнула под ребрами.
Элис замедлилась, стараясь перевести дыхание и выбросить из головы образ Джун. Когда она вернулась к прежнему темпу, биение ее сердца и ритм шагов снова пришли в гармонию.
15Орхидея Голубая леди
Значение:Поглощенный любовью
Thelymitra crinita/Западная Австралия
Многолетняя орхидея, цветущая весной. Цветы насыщенного светло-синего цвета имеют изысканную форму звезды. Выжигание травы не является обязательным условием ее цветения, однако растущие рядом с ней травы могут ее заглушать, так что плановое сжигание более высоких растений может оказаться полезным.
В год, когда Элис должно было исполниться восемнадцать, Твиг видела то, чего никто больше не замечал. Ночь за ночью она сидела в тени и смотрела, как задняя дверь открывается и Элис, с распущенными длинными волосами, струящимися по спине, крадется по веранде, вниз по ступенькам и дальше через цветущие в лунном свете поля. Еще долго после того, как посеребренный силуэт Элис скрывался в кустах, Твиг сидела и курила. Она понимала, что Джун желала видеть Элис другой – независимой, но там, на тропинке к реке, правда со всей ясностью открывалась любому, кто был готов ее увидеть: Элис слепо, безумно и полностью предалась первой любви.
В ночь, когда Элис исполнилось восемнадцать, после роскошного жаркого и испеченного Кэнди слоеного пирога с ванильными лилиями на десерт, все отправились спать, отяжелевшие от ящика шампанского «Моет», которое Джун специально заказала по этому случаю. Твиг сидела на веранде, сворачивая папиросу, наслаждаясь тишиной зимних звезд. Происходили какие-то перемены. Они ощущались в воздухе, как смена времен года. Элис была беспокойна. Так же, как и Твиг, из-за всей той лжи, которую ей приходилось озвучивать Элис, когда та спрашивала о своей семье. Хотя она и боролась с враньем Джун, она вместе с тем продолжала быть соучастником: она хранила секреты от Элис почти так же долго, как Джун.
Твиг заполнила форму и отправила ее обратно в государственный департамент по вопросам усыновления, но никаких последствий этот шаг не возымел, и тогда Твиг снова взялась за справочник и нашла другой номер телефона. Первому частному сыщику, ответившему на ее звонок, она дала имя женщины, которую Агнес упомянула в завещании, и название города, в котором Элис выросла. Вскоре после того, как Элис пошла в школу, от сыщика по электронной почте пришел отчет. Твиг пришлось прошагать весь путь до реки, пока она смогла достаточно успокоиться, чтобы прочесть его. Маленький братик Элис был жив и здоров, о нем заботилась женщина, которая по распоряжению Агнес должна была стать опекуншей ее детей, если бы Джун не была готова или не имела возможности вырастить их. Элис и ее брат были разлучены; интересно, произошло ли то же с Ниной и Джонни? Вопреки всеобщей убежденности Твиг знала, что даже Торнфилд не может спасти женщину от ее прошлого. Ей хорошо жилось здесь, она вырастила Кэнди и сделала все, что могла, для Клема. Она заботилась об Агнес и остальных Цветах, руководила хозяйственными и торговыми делами фермы. Но правда была в том, что ни новые возможности, сколько бы их ни было, ни даже Торнфилд не могли изменить прошлого, как бы сильно этого ни хотела Джун. Отношения Твиг с Джун никогда уже не были прежними после того, как Джун вернулась домой только с Элис в грузовике. Я исполнитель завещания, Твиг, – сипела она пьяно год за годом, столько раз, что Твиг уже не могла сосчитать. – Я сделала тяжелый выбор, который в интересах всех. Твиг спрятала отчет сыщика и тайную копию завещания Агнес в теплице. Она девять лет ждала подходящего момента, чтобы передать их Элис. А тем временем они продолжали лежать там, спрятанные среди рассады пустынного горошка.
Когда входная дверь открылась, Твиг юркнула в тень, наблюдая, как Элис крадется в поля, оставляя за собой легкий шлейф запаха шампанского. За ужином Элис пила бокал за бокалом. Она что-то затевала – Твиг чуяла это так же остро, как перемены погоды. Она терпеливо отсчитала минуту, чтобы быть уверенной, что Элис не услышит ее шаги, а потом поспешила следом за ней по тропинке к реке.
Огги ждал на берегу возле маленького костерка, горевшего у подножия большого речного эвкалипта. За ужином он был непривычно тих. Твиг села на корточки за группкой железнодревесных эвкалиптов. Элис бросилась к нему, словно они не виделись годами, их кожа отливала бронзой в свете костра. Они нежно поцеловались. Глядя на то, как изменилось лицо Огги при виде Элис, Твиг потупила глаза. Однажды она была так же влюблена. Она помнила, что чувствуешь, когда ты так чист, так прозрачен под взглядом другого человека.
Они расцепились, и Элис села, прижавшись к нему, укутанная в его объятия.
– Расскажи мне еще раз план.
Он поцеловал ее в макушку.
– Встречаемся завтра в полночь на этом месте. Каждый приносит по одному чемодану. И все. Будем путешествовать налегке. – Он поцеловал ее в висок, в щеку, в шею. – Сядем на первый автобус до городского аэропорта, там заберем наши билеты. А потом будем лететь так долго, что тебе начнет казаться, что мы никогда не приземлимся, но мы приземлимся – в Софии. Где мы поедем в дом моих бабушки и дедушки, будем пить ракию, есть шопский салат, спать, пока не восстановимся после долгого полета, а потом мы проснемся и сядем на фуникулер, который поднимет нас на гору Витоша, чтобы мы остановились посреди каменной реки и сверху взглянули на мир. По утрам мы будем пасти коз. Колокольчики на их шеях звучат прекраснее, чем рождественские песни. По выходным будем брать грузовик моего дедушки и ездить через границу в Грецию, где мы будем купаться в море и есть оливки и жареный сыр.
– Огги, – сонно прошептала Элис, поворачиваясь к нему, – у тебя с собой карманный ножик?
Они вырезали свои имена на стволе эвкалипта, а потом упали в объятия друг друга, целуясь с неистовством подростков. Ребенок, который приехал в Торнфилд таким тихим, таким опустошенным ужасами, теперь был полон жизни, как никогда на памяти Твиг.
Твиг бесшумно поднялась, размяла затекшие ноги, а потом пробралась обратно на тропу и повернула к дому. В теплице она выкопала пластиковый контейнер с пожелтевшими бумагами, содержавшими правду о жизни Элис, а потом пошла домой ждать ее возвращения.
Твиг сидела на кушетке. Раздумывала, не поставить ли кофе. Она прикрыла глаза всего на минутку.
Сожаление об этом моменте Твиг суждено будет пронести до конца своих дней: она погрузилась в такой глубокий сон, что не слышала, как скрипнули половицы, когда Элис вернулась.
Следующим утром Элис не было дома – она развозила посылки, – когда Джун спустилась вниз. Твиг была на кухне, собиралась по традиции выпить чего-нибудь горячего с утра. Она повернулась, чтобы предложить чашечку Джун, и замерла. Джун стояла в дверях с раскрытым дневником Элис в руке.
– Джун? – Твиг оглядела дневник, страницы которого были испещрены петлями и завитками почерка Элис.
Джун медленно вышла через заднюю дверь. Некоторое время она сидела на веранде, уставившись на цветочные поля. Твиг поставила рядом с ней чашку чая. Над головой скрежетали какаду. Джун молчала.