…Руку крутило, выворачивало тянущей болью. Эту боль причиняло нечто неведомое, огромное, неразличимое во тьме, тяжко навалившееся, так, что перехватило дыхание и в глазах поплыли бордовые круги; вдруг рядом затряслось черное со шрамом лицо: борода и оскал, дохнуло гнилостью. А взвод все стоял и ждал… Вот их-то лица он видел наяву.
– Что?! Кто здесь? – испуганно выкрикнул Прохоров, резко подскочил.
– Давай, до комбата тебя, – раздался настойчивый голос.
Прохоров узнал батальонного писарчука.
– Что ж ты, собака, за раненую руку дергаешь!
– Давай, он ждет, – нетерпеливо подал голос второй, тоже из управления батальона.
Прохоров хотел было возмутиться и послать этих двоих подальше – заодно вместе с комбатом. Но вспомнил о пропавшем автомате, на сердце заныло, и стало ему горько и тошно, будто опять судьба забросила его в каменную яму гор, оставила одного-одинешенького на перепутье.
Прохоров долго одевался, после госпиталя с непривычки ломило тело. Писарчуки ждали, мрачно сопели. Им тоже хотелось спать. Втроем вышли из палатки. Ковбаса, вытянувшись, торчал по-прежнему у грибка.
– Не замерз? – спросил Прохоров.
– Не-е…
Степан повернулся к писарчукам:
– Я дорогу знаю.
– Знаешь, швыдче дойдешь, – с наглецой в голосе заметил низкорослый широкоплечий малый.
«Как его, Куценя, что ли?» – попытался вспомнить Степан. Фамилию второго, угреватого мрачного парня, он не знал.
Молча проскрипели по гравию до офицерского модуля. Крайнее окно светилось: комбат ждал. Втроем они вошли в коридор, под их ботинками тоскливо простонали разбуженные половые доски. В модуле пахло пылью, потом, стойким запахом «общаги», то есть несвежей пищи, подгнивших тряпок, умывальника… Впрочем, солдаты этих запахов не замечали. Модуль был символом уюта. Прохоров с тоской и завистью подумал о тех, кто уже давно дома, пьет, так сказать пиво в садочке, но тут же с укором самому себе вспомнил о взводе, тяжко вздохнул.
Он стукнул пару раз в дверь, отворил ее. Петли тихо спели какую-то ноту. Комбат сидел в майке и спортивных штанах. Прохоров отметил, что у майора выпирает солидное брюшко.
– Заходи, – кивнул он. – А вы – свободны! Садись.
Комбат откинул пятерней волосы, оголил огромный лоб, отчего лицо его приобрело выражение самодовольное и капризное.
В комнатушке стояли кровать, стол и шкаф. В ней было тесно от обилия разных коробок, сваленных одна на другую. Огромный «Шарп» на тумбочке переливался разноцветием огней, лампочек, вальяжно и сонно мигал: играл сам для себя. Прохоров задержал на нем взгляд. Лилась незнакомая музыка, звонким шепотом нащелкивал ударник.
– Нравится? – спросил комбат.
Он откинул газету, под ней оказались початая бутылка водки, огурцы, сало, копченая колбаса. Майор налил полстакана, придвинул Прохорову.
– Давай выпьем за твой дембель.
– Спасибо, не пью.
– Тогда закусывай.
– Спасибо, – вежливо ответил Прохоров, – я поужинал. Он отвел взгляд от стола, чтоб не испытывать соблазн, сжал горящие ладони.
– Как хочешь, – бесстрастно произнес майор, взял стакан и медленно осушил. Кадык у него двигался вверх-вниз. «Как перепускной клапан», – подумал Прохоров.
– Ты, конечно, можешь меня осуждать, представлять главным виновником случившегося. Это твое право. Я понимаю, что после такого эмоционального стресса, после психической травмы… – Комбат умолк, стал раскупоривать пачку «Столичных», вытащил сигарету, закурил. – Да, после всего, что ты пережил, трудно быть объективным. Пройдет время, страсти улягутся, будешь думать по-другому…
Прохоров молчал, сосредоточенно смотрел на мигающие огоньки магнитофона.
– Но вот что скверно в твоем положении, Прохоров. Ты утерял имущество, а самое главное – автомат.
– Я не терял, – задохнулся Прохоров. – Автомат отдали старшему лейтенанту. Я не знаю фамилии, там солдат еще был, загорелый, накачанный такой…
– Прохоров, Прохоров, – перебил комбат и снова заговорил размеренно-утешительным тоном: – Даже если все так, как ты рассказываешь, факт в том, что автомата там нет. Мы уже узнавали, делали запрос… Я допускаю, что автомат был. Но где он сейчас? Сам понимаешь, бывает всякое, могли и продать.
Комбат откинулся на стуле, резким движением закинул назад волосы, потом потянулся к тумбочке. Прохоров подумал, что он хочет прибавить звук. Но майор достал с полочки несколько листков.
– Это рапорты об утере военного имущества и оружия.
Он сдвинул в сторону стаканы и закуску, разложил листки на столе. На автомат, каску, флягу, вещмешок, даже на снаряжение имелся отдельный рапорт.
– Ты не думай, что я хочу тебя запугать. Писать это все мне было противно. Но я обязан так поступить. Никуда не денешься: это система. Во всем – строгая отчетность, будь она неладна… Даже если с того света пришел – пиши объяснительную, чего там делал… Нехорошо ты влип, Степа. Оружие, сам понимаешь, и каски не списываются. С остальным-то еще как-нибудь решим. И еще одно…
Майор глубоко вздохнул, задумчиво раздавил окурок, потом, как бы нехотя, взял бутылку, плеснул немного и аккуратно сглотнул.
– Тот факт, что ты жив, а взвод погиб, тоже вызывает неоднозначную реакцию. Ты понимаешь, в той ситуации, когда добивали, резали раненых, ты не мог бы спастись. Уж не обессудь. Пусть я тебе верю, как человеку по фамилии Прохоров, но факты против тебя. Плюс утеря оружия. И сам понимаешь, при всей нашей системе я, как командир, как твой начальник, выгородить тебя просто не могу. Поэтому не обессудь. – Он достал еще один листок. – Читай, я перед тобой откровенен.
«Служебная характеристика на рядового ПРОХОРОВА Степана Васильевича 1963 года рождения…»
Степан читал, и слова шевелились как черви, прыгали, вздрагивали, будто агонизировали: «недисциплинирован…», «морально не устойчив…», «склонен к обсуждению приказов…», «на операциях действовал нерешительно, имелись факты малодушия и трусости…»
Прохоров вскочил, отбросил листок в сторону:
– Но это же ложь!
Майор горько усмехнулся и покачал головой:
– Ты меня прости, солдат Прохоров, но как трудно верить в то, чего не было. Что было у меня: я шел на помощь вам, догонял, но не успел. А что у тебя? Ты был во взводе, который погиб до единого человека. Ты, вне всякого сомнения, должен был разделить участь товарищей. Повадки душманов всем известны. Ты утерял оружие, и им завладел враг. Ты был в плену, и непонятно почему тебя освободили…
Майор выпил остатки водки, лицо его распарилось, капли пота обильно стекали по лбу, груди, даже руки лоснились от влаги. Кондиционер натужно сопел, поглощая жару.
Комбат молчал, смотрел, набычась, на свои кулаки, которые положил на стол. Глаза его, казалось, потеряли зрачки: в глазницах торчали одни порозовевшие белки. Он неуверенным движением перелил нетронутую водку из стакана Прохорова, выпил одним махом.
Степан встал, чтобы уйти, но комбат рявкнул:
– Сиди, успеешь отоспаться. Завтра мы с тобой пойдем к следователю. Будем все по деталям восстанавливать. И знай, я докажу что угодно, у меня есть на то факты. И свидетельские показания тоже…
Прохоров молчал, он еще раз порывался уйти, комбат с пьяной настойчивостью сажал его на место, а потом вдруг глянул искоса с веселой хитринкой:
– Хочешь, «Шарп» домой повезешь, вот этот? Да и вообще, Степа, на боевые потери не только людей списать можно, а все, что хочешь… Ты уж поверь мне, понял?
И он со значением мотнул головой в сторону разбросанных листков.
Прохоров не помнил, как вышел из комнаты, внутри все клокотало. Только на улице он пришел в себя. Минуту-другую он стоял, глубоко вдыхая свежий воздух, потом неторопливо побрел к себе в палатку.
– Эй, стой!
Прохоров оглянулся. Это опять были писарчуки: тот, что высокий, и другой – пониже.
– Погодь, разговор есть!
– Завтра поговорим. Я спать хочу.
– После дембеля выспишься.
– Якщо доедешь, – блатным дискантиком прибавил коротышка.
Прохорова резко толкнули в тень ангара, заломили за спину руки. Он невольно застонал от боли.
– Что ж вы руку крутите, ведь не зажила еще!
– Ну, ты, дезертир вонючий! Ребята погибли, а ты прятался, гадина… – оглядываясь, шептал длинный. От него разило перегаром.
Прохоров рванулся, высвободил руку, оттолкнул Куценю и тут же получил сильный удар ногой в ягодицу, упал плашмя, еле успев выставить вперед руки. Его стали молча, осатанело топтать, Прохоров пытался подняться, его сбивали вновь, руку скрутило от боли, и он лишь закрывал руками от ударов голову.
– Ладно, хватит с него, – задыхаясь, пробормотал высокий.
– Из-за него хлопцы загинули! Трус поганый, салабон!..
Куценя еще раз пнул его ногой.
– Пошли, кто-то идет сюда.
Они поспешно исчезли. Прохоров поднялся, опираясь о стенку ангара, провел рукой по лицу: губы, нос были в крови. У палатки его остановил Ковбаса:
– Степа, шо с тобой? Ты весь у крови!
– Да так… последний бой, – выдавил он и горько добавил: – Он трудный самый!
– Зараз, я воды…
Ковбаса прибежал с полным котелком, Степан вымыл лицо, с сожалением глянул на испачканную новую куртку, которую ему выдали в госпитале. Он сбросил ее и повалился на кровать. «Когда же все это кончится?» Ему вдруг захотелось заплакать долгими очищающими слезами. Но знал, что не получится: слишком уж истерзана, иссушена и обожжена была его душа. «Подлечили, – горько усмехнулся он, ощупывая синяки, – хорошо, ребра целы…»
Вдруг отлетел в сторону полог палатки, ввалились люди. «Опять по мою душу», – с тоской подумал он.
– Степа, что случилось? – над ним склонились Кирьязов и Мамедов. Еще трое стояли за их спинами.
– Да вот, назвали трусом и дезертиром, а потом потоптали немножко…
– У него вся куртка у крови, – где-то позади раздался голос Ковбасы.
– Степа, кто тебя? – осипшим голосом допытывался Кирьязов.
– Да оставьте вы меня в покое…
– Ну, нет! – взорвался Мамедов. – Нашу роту бьют!